Не твоя очередь дышать!

Я была в ледяной черной воде, бьющейся о борт тонущей машины. Внутри, за запотевшим, покрытым трещинами стеклом, сидела Она. Моя Муза. Светловолосая, в том самом незаконченном платье с цветочным принтом, которое теперь стало мокрым и прилипшим к коже. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным, а глаза смотрели прямо в мои. Не с мольбой, а с тихим, бездонным пониманием. Я впивалась пальцами в ручку двери, трясла ее, била. Металл скрежетал, но не поддавался. Каждый удар отдавался в моих костях глухой, безнадежной болью. Я кричала, но звук тонул в грохоте поступающей воды и моей собственной, сдавленной ярости от бессилия. Вода внутри машины поднималась. Медленно, неумолимо. Она липла к подбородку Музы, касалась ее губ. Та не барахталась. Она просто закрыла глаза, когда водяная пленка накрыла ее рот, нос, макушку… Ее черты исказились не паникой, а последним, тихим выдохом, который превратился в пузыри на стекле. И в этот миг, сквозь воду и стекло, я увидела в ее лице черты Эммы. Ту же хрупкость, ту же обреченную ясность. Это было двойное утопление: Музы в прошлом и того, что могло бы быть в настоящем. Я проснулась с глухим, хриплым воплем, застрявшим в горле. Тело било мелкой дрожью, простыня была мокрой. Не от моего возбуждения, а от холодного пота ужаса. Я лежала на кровати, вцепившись в одеяло, и в ушах еще стоял гул воды и тишина после. Это был не просто страх, а самый настоящий приговор для меня. В который раз я видела Ее призрак. Но сейчас она утонула в одном лице с той, от кого я всеми силами пыталась отстраниться. И дверь между нами. Дверь прощения, понимания, простой человечности так и не открылась. Ни тогда, ни сейчас. Я осталась снаружи, в ледяной воде собственного одиночества, наблюдая, как гаснет свет в глазах Той, кто могла быть спасена в прошлом, и той, кто могла быть спасена сейчас. Резкая, настойчивая трель звонка врезалась в мои уши, вырывая меня из пустоты. Мир медленно собрался из разрозненных осколков: серый потолок, холодный свет за шторами, ноющая пустота в теле и голове. Звонок повторился. Я поднялась, и каждое движение отзывалось тупой ломотой в висках и странной, гулкой слабостью во всем моем существе. Босиком, по холодному бетону, я побрела к двери, мои волосы были спутаны, нижнее белье мокрое… пахло потом… Призраки собственной былой безупречности стерлись потоком ледяной воды ночного кошмара. Я не смотрела в глазок. Просто повернула тяжелый замок и потянула дверь на себя. На пороге стояла Она, то есть не Она, а Эмма. Она была одета в то же простое летнее платье, но сегодня без алого пояса. Волосы были аккуратно убраны, лицо бледное, но собранное. В руках она держала простую картонную коробку для чего-то съестного. От нее пахло свежей выпечкой, маслом и ванилью. Запах дико конфликтовал с химическим воздухом квартиры и ночными событиями. Мы смотрели друг на друга через порог. Она не улыбалась, но и не отводила взгляд. В ее глазах читалась не вчерашняя паника, а какая-то новая, тихая решимость, смешанная с усталостью. — Привет. Я тут испекла пирог, — неуверенно тихо проговорила Эмма. Она протянула мне коробку: — Просто… чтобы было. На завтрак, то есть уже на обед. Я молча смотрела на эту хрупкую, невозмутимую фигуру на пороге, на коробку с ее простым, домашним жестом, и чувствовала, как вся моя вчерашняя власть, вся моя игра и холодный расчет рассыпаются в прах перед этим немым предложением мира. Перед этим запахом ванили, который сейчас был сильнее любого моего приказа, любого моего намека, любого моего отчаяния. Я просто не знала, что сказать. Я продолжала стоять в нижнем белье на пороге своего безупречного пустого дома. И была готова получить в руки ключ от него в виде картонной коробки с теплым пирогом. Придумала даже какие-то там условия… Но у нее была семья… И я не была вправе рушить ее… Но Эмма сама этого желала… Или, быть может, мне хотелось так думать теперь… Я все еще стояла, оглушенная кошмаром и неожиданным визитом Эммы, когда мой взгляд упал не на коробку с пирогом, а на то, что она держала в другой руке, почти что стыдливо. Это была та самая алая веревка. Аккуратно смотанная в тугой, ровный бублик. Она не была брошена, не была спрятана. Она была возвращена. И самое главное — узлы были развязаны. Тонкий шелк лежал в ее руке ровно и без заломов, без следов той сложной, стягивающей паутины, в которую она была превращена накануне. Для меня это стало ударом под дых, посильнее любого кошмара. Мой мозг, еще затуманенный сном о тонущей Музе, отказался воспринимать это! Моя веревка. Мои узлы. Мой символ абсолютного контроля. Они не могли быть так просто… развязаны. Этого не было в моем сценарии. Этого просто не могло произойти. — Я… я развязалась сама, так как ты отключила телефон, — тихо сказала она, и в ее голосе не было вызова. Была простая, утомленная констатация факта. — Ночью мне было… неудобно спать. Да и муж мог увидеть ее… Эти простые, бытовые слова «неудобно спать» прозвучали как самое страшное осквернение. Вся моя тщательно выстроенная драма власти, боли и подчинения была сведена к дискомфорту во сне. И этот дискомфорт оказался сильнее моей воли. И вообще, я планировала, что она порвет эту веревку ножом, ножницами, разрежет ее чем-нибудь острым, тем самым оборвет нашу связь и вернется в свой привычный мир. Забудет обо мне, как о страшном сне… Я молча смотрела на аккуратный моток в протянутой руке. Внезапно эта веревка показалась мне не орудием, а посмешищем. А Эмма, стоящая на пороге с развязанными узами — чем-то гораздо более сложным и пугающим. Тем, кто обладала своей собственной, тихой, упрямой силой. Силой способной развязать любые мои узлы, как и Она. И в этот момент я поняла, что окончательно проиграла. Не вчерашнюю битву, а всю надуманную войну. Потому что нельзя владеть тем, кто может самостоятельно освободиться от твоих самых крепких узлов. И нельзя сломать того, кто на следующее утро приходит к тебе с миром… и с доказательством твоего поражения, аккуратно свернутым в ладони. — Чай? Кофе? — я выдавила из себя, и, к моему удивлению, голос прозвучал так слабо и неестественно, как скрип давно не открывавшейся двери. Я попыталась вернуть ситуацию в знакомое русло гостеприимства, отвоевать хоть какие-то крохи достоинства. Но Эмма лишь слегка покачала головой. В ее движении не было резкости, не было обиды. Была тихая, окончательная определенность. — Нет. Мне пора. И еще раз спасибо за все твои старания… Она протянула коробку с пирогом. Я, на автомате, взяла ее. Тепло от картона обожгло мои холодные пальцы. Затем Эмма аккуратно положила свернутый алый шнур прямо на крышку коробки. Два предмета — жест примирения и символ побега оказались в моих руках, создавая невыносимо емкую, молчаливую инсталляцию. И она развернулась. Не бросилась бежать, не хлопнула дверью. Она просто повернулась и пошла по коридору, ее шаги отдавались легким, ровным эхом, которое вскоре затихло. Дверь осталась открытой, впуская в стерильную тишину квартиры шум лифта и далекие уличные звуки — гул нормальной, продолжающейся без моего участия жизни. Я стояла на пороге, одинокая, с коробкой теплого пирога в одной руке и холодным шелком поражения в другой. Предложение о чае, кофе повисло в воздухе несбывшимся эхом, последней бесполезной попыткой удержать то, что уже ушло. Ушло не с проклятьем, а с простым «нет, спасибо». И это было в тысячу раз горче. Я медленно закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал не как защита, а как приговор одиночеству. Я осталась наедине со своим кошмаром, с незаконченной картиной, с теплым пирогом, который теперь был похож на насмешку, и с аккуратно развязанной веревкой, которая больше ничего не связывала. Ко мне пришло понимание того, что игра окончена. И победила в ней вовсе не я… Мысль пришла ко мне не как порыв отчаяния, а как ледяная, безупречная логика. Это действительно было идеальным, даже красивым моментом. Тишина после бури. Поражение, принятое без борьбы. Гармония краха. Я отправилась на кухню, мои шаги были ровными, как у робота, ведущего последнюю, запрограммированную операцию. Нож лежал на своем месте. Тяжелый, с острым клинком, заточенным до бритвенной остроты. Я взяла его. Металл был прохладен и знаком в моей руке. Я была готова… сделать это прямо сейчас… ведь Она дала мне знак! Этот сон, этот кошмар был Ее знаком… И в этот миг мой взгляд упал на коробку, которую я поставила на стол. Картон был уже не таким теплым, но запах, такой сладкий, маслянистый, глупо-добрый, все еще витал в воздухе. Он врезался в атмосферу кухни, как живой штрих на безупречном чертеже. И за этим запахом встал образ. Не образ жертвы, не образ испуганной девушки. Образ женщины, которая развязала мои узлы. Женщины, которая пришла не с обвинением, а с пирогом. Которая посмотрела на меня утром не со страхом, а с усталым пониманием, в котором, черт возьми, могла быть даже капля… чего? Жалости? Признания нашей общей уродливой истории? Рука с ножом замерла. Острота лезвия уже щекотала кожу, обещая легкое, окончательное решение. Но внутри, поверх ледяной логики самоуничтожения, поднялось что-то вязкое, теплое и невероятно назойливое. Это было не прошлое. Это была фактура реальности, грубая и неудобная. Пирог на столе. Развязанная веревка. Тихий, уверенный отказ от моего приглашения. Эти вещи не спасали мир. Они просто существовали. Как факт. Как доказательство того, что в этой истории была не только моя воля и замысел. Были и другие неподвластные мне элементы. И эта другая воля не сломалась. Она развязалась и испекла пирог. И это только сильнее меня заводило, ведь моя Муза так и не сломилась тогда. И Эмма не сломилась и не умоляла меня, как делали это другие… Я медленно опустила руку. Нож глухо стукнулся о столешницу. Я не передумала, а снова отложила неизбежное. Не из страха, а из… невыносимого любопытства. Из странного, давно забытого ощущения, что капкан захлопнулся, но я вышла из него живой, пусть и покалеченной. И теперь, с этим теплым, дурацким пирогом на столе, мне вдруг захотелось узнать, что будет дальше. Что будет дальше в этом неконтролируемом сценарии, в этом хаотичном, неудобном мире, где узлы развязываются, а жертвы приносят выпечку своим палачам. Эта жизнь, эта уродливая, нелогичная, дышащая ванилью жизнь, внезапно показалась мне гораздо более интересной, чем безупречная логичная смерть. Я отвернулась от ножа, взяла коробку с пирогом и, прижимая ее к груди, как нелепый щит, пошла обратно в пустую мастерскую, чтобы жить. Пока не закончится этот пирог. А там, посмотрим. Я ела не как человек, а как зверь, вновь обретший инстинкт выживания. Крошки падали на пол, на мое нижнее белье, маслянистая начинка пачкала пальцы и уголки рта. Я не смаковала, а пожирала. И этот сладкий, простой вкус был не пищей, а топливом, замещающим пустоту внутри. И с каждым куском что-то сдвигалось, щелкало, поворачивалось во мне. Как будто пирог был не просто выпечкой, а ключом, отпирающим заржавевший замок. Вкус ванили и яблок вытеснил изо рта привкус железа и страха. Когда от пирога осталась лишь пустая, жирная коробка, я отшвырнула ее в сторону и подняла взгляд. Мои глаза в отражении зеркала мастерской, еще недавно мутные от отчаяния, теперь горели странным, лихорадочным блеском. Я перевела взгляд со своего отражения на чистые холсты в углу, на мольберт, покрытый пылью. Мои движения были уже не бесцельными. Я сорвала с мольберта старый, незаконченный кошмар с тонущей Музой и отставила его в тень. Затем я взяла новый, чистый холст, белизна которого в полумраке мастерской казалась ослепительной, почти агрессивной. Я установила его, зафиксировала. Моя рука не потянулась к карандашу, чтобы сделать первый штрих, первую линию возникшего внутри меня образа. Вместо этого я растопырила пальцы, еще липкие от начинки пирога, и уставилась на них. А потом мой взгляд метнулся к свертку алой веревки, которая почему-то оказалась возле отброшенной мною коробки. Как она здесь оказалась? Почему? Меня это не волновало. Внезапно, с хриплым, почти безумным смешком, я схватила ее и обмотала свою правую руку. Не туго, не как оковы, а как бинт, как напутствие, как странный талисман. Алый шелк контрастировал с бледностью моей кожи. И только теперь я начала рисовать ее образ не с лица. Начала с фона. Крупными, размашистыми мазками краски, которую наносила пальцами, ладонью, обмотанной красным шелком. Цвета были не прежними, не унылыми. Это были цвета утра после дождя, цвета теплого пирога, цвета той странной, непобедимой жизни, что только что вошла в мою дверь и ушла, оставив после себя это послевкусие. Я писала не жертву. Я писала тот взгляд на пороге. Спокойный. Усталый. Несломленный. И впервые за много лет мою руку вел не холодный расчет и не ярость, а неистовая жажда уловить и понять эту новую, невероятную форму жизни. Форму, которая не боялась, которая развязывала узлы, которая пекла бесподобные пироги, готовила питательный суп, курицу с хрустящей корочкой. То неземное создание, способное просто так уйти, когда ему говорят «останься». У меня появился новый стимул. Не владеть, а увидеть. И запечатлеть это видение, пока оно, как и вкус пирога, не испарилось, не оставив после себя ничего, кроме пустой коробки и тишины. Я потеряла счет времени. Часы в мастерской остановились или мне так казалось, что весь мир замер в ожидании моих мазков. Я работала в трансе, в лихорадке, моя рука, обмотанная красным шелком, двигалась сама. То грубо замазывая, то с ювелирной точностью выводя блеск в глазах, отражение света на ее нижней губе. Я писала не портрет, а сущность: ту тихую, новую твердость, что увидела утром. Когда зазвонил телефон, звук был таким оглушительно чужим, что я вздрогнула, будто меня толкнули. Кисть выпала из пальцев, оставив на полу уродливое пятно краски. Мое сердце заколотилось, затрепыхалось, как пойманная птица. Она. Это могла быть только она. Чтобы сказать что? Чтобы отменить свое «мне пора»? Чтобы спросить о вкусе пирога? Чтобы дать мне… новый шанс? Я, спотыкаясь о пустую коробку и тюбики с краской, почти полетела к телефону. Я схватила трубку, мое дыхание было сдавленным, голос сорвался с горла хриплым, нетерпеливым: — Да, слушаю? И тут же на другом конце раздался знакомый, слишком громкий, слишком жизнерадостный смех. Не тот, тихий и сдавленный. Другой. — Ты как там, еще живая?! Я уж думала, ты в космос улетела или в секту подалась свидетелей чего-нибудь! Слышала, Макс команду набирает отчаянных людей, — затараторила без остановки Мэри. — Слушай, ты помнишь того маэстро с выставки? Так вот… Я ее не стала слушала. Стояла, прижимая трубку к уху, и чувствовала, как горячая, стремительная волна надежды, что только что подняла меня с колен, с грохотом отхлынула, оставив после себя липкий, унизительный холод. Мой взгляд, еще секунду назад горевший пламенем надежды, потух и опустился. Красная веревка, до сих пор опутывающая, стягивающая мою руку, теперь казался не талисманом, а глупой, жалкой пародией на ту связь, которой не было и, возможно, никогда не будет. Я что-то пробормотала в трубку: «да», «конечно», «перезвоню» и повесила. Тишина, которая вернулась в мастерскую, была уже другой. Не творческой, не сосредоточенной. Пустой. Как эта коробка от пирога. Как этот телефон, который только что обманул меня самым жестоким образом. Он заставил поверить, что в моей жизни будет новая глава страсти, а вместо этого подсунул старый, заезженный трек из прошлого. Я медленно размотала веревку и бросила ее на пол. Стимул к жизни был еще тут, на холсте, в этих свежих мазках. Но звонок жестоко напомнил, что жизнь за стенами моей мастерской это не только Эмма с пирогами. Это еще и старые друзья с пустыми разговорами, и одиночество, которое никуда не делось. То самое притаившееся одиночество готовое вернуться в любое мгновение и вновь грубо ткнуть лицом в реальность. Но один момент из разговора с Мэри я запомнила. Маэстро оказался «ценителем» запретного. И молодые модели его совершенно не интересовали. Он любил взрослых женщин в дорогих старинных костюмах. Но из-за ограниченных сроков большинство фотостудий отказались от его заказа. И Мэри решила поделиться этой новостью со мной, так как считала, что это прекрасный подарок судьбы, чтобы заявить о своем возращении из мира забвения, в мир живых…. Только вот, где мне найти в столь сжатые сроки модель? Я повернулась к холсту, и мой взгляд, еще секунду назад потухший и разочарованный, столкнулся с почти законченным образом. И этот образ ударил меня. У меня получился не просто портрет. С холста на меня смотрела не та покорная, дрожащая блондинка из ванной. Это был ее последний взгляд с порога: спокойный, уставший и несгибаемый. В ее глазах читалось не прощение и не жалость. Читалось понимание меня, как человека, как личности, а не образа жестокой королевы. Той самой личности, что стоила сейчас перед этим холстом, с потухшим телефоном в руке и с осколками надежды под ногами. Картина не осуждала меня. Она просто была. И в этом ее молчаливом, завершенном присутствии была страшная сила. Сила того, что уже случилось и уже не изменится. Сила того, кто вышел из игры по своей воле. Я смотрела на эти нарисованные глаза, и мне казалось, что они видят меня насквозь. Видят мою надежду на новый звонок. И этот взгляд был сильнее любого приказа, любой веревки, любой придуманной мною игры. Потому что его нельзя было контролировать, нельзя было сломать. Его можно было только принять. Как факт. Как часть собственной, новой, изуродованной, но все еще дышащей реальности. Я медленно опустилась на стул перед мольбертом, не в силах отвести взгляд. Звонок Мэри, пустота, одиночество, все это отступило на второй план, стало мелким, неважным фоном. Главным был этот диалог молчания между мной и нарисованной Эммой. Диалог, в котором не было слов, но было все: и боль, и стыд, и странное, горькое уважение к той, кто сумела остаться собой. Картина была почти закончена. Но теперь я понимала, что закончить ее значит окончательно признать поражение. Признать, что эта история, та, что на холсте, а не в моих фантазиях — завершена. И следующая глава, если она вообще будет, должна начаться с чистого листа. А я боялась чистого листа больше, чем незаконченного кошмара. И так я сидела. Побежденная, но живая; одинокая, но не совсем; глядя на свое отражение в чужих, написанных мною же глазах, и впервые за много лет не зная, что делать дальше. — Модель… — вырвалось из меня. — Модель… — повторила я. — А что, если она… согласится… — мне хотелось встретиться с ней вновь, а это был прекрасный предлог. И мое воображение уже начало рисовать новую пьесу.