Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ Гостиная была погружена в мертвую тишину, нарушаемую лишь тихим тиканьем часов в коридоре. Я стояла перед большим, старым зеркалом. На мне была легкая нежная ночнушка, и лунный свет, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, окутывал мой силуэт серебристым сиянием, делая меня в отражении зеркала похожей на видение, на саму себя во сне. Я смотрела на свое отражение, но видела не себя. В затемненных глазах зеркальной Эммы плавала тень лица другой жещины. Она была с темным каре и властным взглядом. Я перебирала в памяти последние мгновения: пирог в руках, порог той холодной квартиры, тихий отказ от ее приглашения. Губы мои дрогнули. Мне было не просто жаль. Мне было страшно от собственной решимости. Отказать Реджине было актом немыслимой, рискованной смелости, который отдавался во мне теперь гулкой, тревожной пустотой. А что, если она разозлилась по-настоящему? А что, если эта хрупкая пауза, это перемирие с пирогом — последняя наша встреча? Но она сама этого желала… Желала, чтобы ко мне вернулась привычная жизнь, в кругу устроенной мною с Киллианом семьи… Но тут мои руки, скрещенные внизу живота, слегка сжались. Не от страха, а от другого, более реального ощущения. Тихая боль, что приходила и уходила мимолетным эхом, напоминала о себе. Это было не прихотью. Это была необходимость, тихая, сокровенная и куда более важная, чем любые сложные игры с Реджиной. Я держала ладони, согревая себя, и как бы защищая, успокаивая то, что было внутри. Да, я отказала ей. Не из-за обиды или страха мести. А потому что у Реджины была своя жизнь. А у меня своя, такая, которая требовала заботы, внимания и здравого смысла. Окружающий меня воздух был тяжелым, пахнущим быстротой, привычкой и слабокислым запахом секса без страсти. Храп мужа доносился из спальни, его дыхание было спокойным, удовлетворенным — звуком завершенного долга. Мой взгляд скользнул вниз, по собственному телу. На внутренней стороне бедра блестела, не высыхая, тонкая полоска слизи — след мужа, знак законченного, механического акта, который оставил после себя лишь липкую пустоту. Я ощущала ее холодным, чужим пятном на коже. Не с отвращением, а глубокой, тоскливой неудовлетворенностью. Как будто меня тронул через прорезиненную перчатку какой-то исследователь, тыкнул меня пинцетом, пытаясь вызвать хоть какую-то ответную реакцию. И поверх этого физического ощущения, вспыхнуло нечто иное. Не образ, а пучок нервных воспоминаний: жесткие пальцы, впивающиеся в мои бока; властный шепот в ухо, от которого сжималось все внутри; алый шелк веревки, врезающийся в кожу не как унижение, а как безгранично нежный контакт; и тот последний, леденящий взгляд на пороге... И сейчас мое отражение в зеркале с уверенностью могло сказать мне, что у меня совсем не осталось чувств к мужу. Была привычка, была пустота. А вот эта тяга к Реджине была такой настоящей, такой живой. Эти чувства прожигали меня изнутри, перемешивались со стыдом и извращенной тягой. Это было желание не ласки, а столкновения. Я провела рукой по бедру, стирая холодный, чужой след, и почувствовала под пальцами неровность, следы от веревки, которые уже почти стерлись, но все еще читались мне одной. Это было тайным знаком, моим пусть и уродливым выспоминанием. Я глубоко вздохнула, и мое отражение сделало то же самое. Лунный свет скользнул по моей щеке. Я была одна. Я была напугана. Но впервые за долгое время этот страх был не в том, что я могла потерять свой привычный мир, а могла потерять что-то новое, волнующее, проникающее в мою жизнь с теми грубыми и властными прикосновениями Реджины. И это все меняло. Я повернулась от зеркала, оставляя в нем лишь пустое серебристое пространство, и твердо пошла в спальню. Мне нужно было хорошо выспаться... Я легла на край кровати и ощутила незримый лед между мной и храпящим телом. Мои глаза уставились в потолок, и в темноте увидели лицо не мужа, а два темных глаза под челкой каре и алую ленту, аккуратно свернутую в ладонях. В самой сокровенной, в самой исковерканной части своей души я уже принадлежала ей. И это знание было горьким, опасным и единственно настоящим, что у меня оставалось в этой тихой спальне.

***

Вечерний запах жареного лука и тушеного мяса витал по кухне, когда резкий, неожиданный звонок в дверь побеспокоил мой домашний покой. Я вздрогнула, ложка замерла в моей руке над кастрюлей. «Рановато», — мелькнула у меня мысль. Муж обычно звонил по телефону, сообщая о своем визите домой. А, может, он решил устроить мне сюрприз? Но у него же есть ключи от входной двери? — Открываю! — крикнула я в сторону прихожей, снимая фартук. По пути я поправила прядь волос, смущенная своей домашней небрежностью перед его возвращением. Распахнув дверь с легкой, ожидаемой улыбкой, мне пришлось замереть на месте. Все мои намерения, мысли и заботы тут же рассыпались в одно мгновение. Ведь на пороге стоял вовсе не Киллиан в пальто и деловом костюме. А стояла она! На пороге, залитая желтым светом уличного фонаря, дожидалась Реджина. Не в кожаной куртке и не в черном кружеве. Она была в простых темных джинсах и свитере, а в руках держала бумажный пакет из того самого кафе, где когда-то все началось. Из пакета исходил знакомый, сладковатый запах свежих булочек. Мы молча посмотрели друг на друга. Реджина не улыбалась. Ее лицо было спокойным, но не бесстрастным. Она не пыталась выглядеть угрожающе. Она выглядела… как гость. Непрошенный, неожиданный гость. — Я тут проезжала мимо и решила заглянуть к тебе, — наконец очнулась Реджина, и ее голос прозвучал немного глухо, без привычной стальной уверенности. Она слегка приподняла пакет с ароматной сдобой: — Можно… войти? Это было не вторжением, а простой человеческой просьбой. И в этой просьбе, в этом простом жесте с булочками, заключалось нечто новое. Она не ломилась внутрь, не приказывала. Она стояла на пороге моего дома и предлагала мир. Хрупкий, странный, пахнущий корицей и сахарной пудрой мир. Я почувствовала, как вся кровь отхлынула от лица, а потом вернулась обратно, обжигая щеки. Моя рука непроизвольно сильнее вцепилась в дверную ручку. В мою реальность сейчас пыталось ворваться другое, тайное прошлое с пакетом выпечки в руках. И мне предстояло решить: захлопнуть дверь перед этим прошлым или впустить его на кухню, рискуя всем своим хрупким, налаженным настоящим. Неожиданно с кухни донесся тревожный треск. Вероятно, соус начинал пригорать на забытой плите. Звук вернул меня в реальность. В реальность, где через стену гремела включенная телепередача, а в духовке дожаривалась курица для мужа, который вот-вот должен был вернуться по-настоящему. Я вздрогнула, как от толчка, и, бросив последний растерянный взгляд на порог, рванула обратно. — Ай-ай, подгорает! — вырвалось из меня. Я влетела на кухню, где соус в сковороде булькал и дымился черными пузырями. Я схватилась за ручку, чтобы снять ее с огня, но раскаленный металл обжег пальцы, заставив меня ахнуть и отдернуть руку. В этот момент хаоса, дыма и паники, я едва услышала за спиной легкие, уверенные шаги. Реджина, не дожидаясь приглашения, переступила порог моего дома. Она не стояла в нерешительности. Она сбросила пакет с булочками на стул на кухне. Ее движения были быстрыми и точными, лишенными присущей ей театральной медлительности. — Какой-то у тебя тут бардак! — произнесла она спокойным, деловым тоном, отстраняя меня плечом. Она взяла прихватку со стола (опередив меня на мгновение), сняла сковороду с огня и выключила конфорку. Затем она открыла окно, впуская в задымленное помещение поток холодного вечернего воздуха. Я стояла, прижимая обожженные пальцы к губам, и смотрела, как незваная гостья теперь уверенно наводила порядок на моей кухне. Она протерла столешницу, плиту, осмотрела кастрюлю. — Так-с, картофель похоже готов, — констатировала она, приподняв крышку. — Да и курицу нужно вынуть, она уже на подходе. А соус… — она кинула взгляд на почерневшую массу в сковороде, — …соус, пожалуй, окончательно спекся. Мука еще осталась? Это было невообразимо для меня. Реджина, которая некогда опутывала меня веревками и заставляла творить всякие непотребные вещи, теперь стояла у моей плиты и спрашивала про муку, чтобы спасти семейный ужин. Она вторглась не с угрозой, а с намерением помочь мне... Я в растерянности наблюдала за тем, как она достает с верхней полки банку с мукой. И это означало, что выгнать теперь ее будет не так уж и просто. Да и что мне делать с той, кто пришла спасти ужин? Вот именно, что ничего и не поделаешь! Тишина после кухонной суматохи была густой, насыщенной. Ужин с помощью Реджины был готов. Курица, спасенная в последний момент, и новый, куда более удачный соус стояли на плите, дожидаясь скорого возращения мужа. А на кухонном столе, среди запахов еды и легкого дыма, стояли две чашки с только что заваренным мною чаем. Я чувствовала себя не в своей тарелке, ведь напротив меня сидела Реджина, и эта простая, бытовая сцена — чаепитие на кухне, казалась мне самой странной из всех, что я когда-либо видела. Это было моим вынужденным жестом вежливости, долгом за помощь, но под поверхностью этого долга бурлила целая бездна. — Спасибо за помощь, — тихо сказала я, не поднимая глаз от своей чашки, где плавал одинокий кораблик, долька лимона. — Всегда рада помочь, — ответила она, ее голос был спокоен, почти обыден. Мы пили чай, и звук легкого звона фарфора был громче любых слов. Я украдкой смотрела на незваную гостью. Без макияжа, при свете кухонной лампы, она выглядела моложе и уязвимее. На ее запястье я заметила следы, похожие на царапины. Может, от работы в мастерской, может, от чего-то еще. Эта маленькая деталь, эта человеческая неидеальность, сбивала с толку. Это чаепитие было не отдыхом, а полем битвы нового порядка. Здесь не было веревок и приказов. Здесь были чай, тишина и груз всего не дорассказанного. Я понимала, что, позволив ей помочь, а теперь угощая чаем, мне пришлось вновь восстановить утеренную между нами незримую связь. Потому что незваные гости, которые помогают тебе по хозяйству и пьют с тобой чай — это уже не совсем гости. Это что-то гораздо более сложное и опасное. И когда с улицы донесся звук поворота ключа в замке, что означало возращение мужа, я вздрогнула, будто меня поймали на месте преступления. Я быстро встала, моя чашка глухо звякнула о блюдце. Реджина же подняла на меня взгляд, и в ее глазах, в последний раз перед приходом третьего лица, мелькнуло не торжество, а что-то похожее на понимание и даже на долю той же неловкости. Она медленно допила свой чай и встала. — Думаю, мне пора, — сказала она просто. Но эти два слова, произнесенные на кухне под звук входящего в прихожую мужа, звучали как обещание или как угроза. Я уже совсем не могла ничего отличить. И это пугало меня больше всего. Я бросилась в прихожую с нервной, слишком широкой улыбкой. Помогла мужу снять пальто, мои движения были судорожными, переполненными неестественной энергией. — Ужин почти готов, я как раз… заварила чай, — мой голос звучал чуть выше обычного. Муж, устало улыбнувшись, прошел на кухню, приговаривая что-то о дороге. А я следом за ним, судорожно придумывая на ходу, как его познакомить с Реджиной. Но застыла на пороге, мой взгляд метнулся к столу, где стояли две чашки. Но второй чашки не было. На столе стояла только моя собственная, с недопитым чаем и кружащимся ломтиком лимона. Вторая чашка, блюдце, все исчезло. Даже след от влажного дна на столешнице кто-то вытер. На плите аккуратно стояли кастрюля и сковорода, да пакет с булочками исчез со стула. Было такое ощущение, будто Реджина не ушла, а растворилась. Как призрак, которого призвали и который исчез с первым лучом утреннего солнца (или, в моем случае, с приходом мужа). Не осталось ничего, кроме запаха ее духов, едва уловимого в воздухе, смешанного с ароматом еды, и памяти о ее спокойных, точных движениях у плиты. Муж налил себе в стакан чистой воды и, похоже, вовсе не заметил ничего странного. Для него кухня была просто комнатой, где я готовила завтрак, обед и ужин. А для меня это место стало театром магии исчезновения, где мое темное прошлое проявилось на час. Она спасла меня от кулинарной катастрофы и бесшумно испарилась, не оставив вещественных доказательств, кроме идеально приготовленного соуса и глубокой, леденящей тревоги в моей душе. И я понимала, что Реджина вновь продемонстрировала свое нежелание ввязываться в мои семейные проблемы. И теперь мне придется мучаться и страдать в догадках о том, зачем она приходила ко мне в гости. Ведь мы толком с ней и не поговорили. А у нее точно было какое-то дело ко мне… இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Адреналин был не тем, липким, что бывает от страха. Это был волнующий до кончиков пальцев восторг, знакомый мне по лучшим моментам в мастерской или по той секунде, когда затягивался последний узел веревки на теле любовной жертвы. Но сейчас источником этого выброса чувств был иным. Я бежала с поля битвы, нет, лучше сказать, я совершала тактическое отступление. Услышав скрип входной двери, я не замерла в панике. Мое сознание мгновенно проанализировало пространство. Две чашки, следы, пакет. Я действовала с молниеносной скоростью и точностью спецназовца, зачищающего позицию. Чашку и блюдце отправила в раковину, под струю воды, чтобы смысть свои следы. И говоря про следы, то след от кружки смахнула ладонью со стола. Пакет с булочками запихнула под мышку. Мое присутствие на кухне было почти полностью стерто за каких-то двадцать-тридцать секунд. Окно на кухне было старым, деревянным, с простой щеколдой. Я открыла его бесшумно, одним резким движением. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом еды, сдувая аромат моих духов. Я окинула взглядом двор: глухая стена соседского гаража, ни души. Все было идеальным для безупречного побега. Я перекинула ногу через подоконник и бесшумно соскользнула в темноту, приземлившись на мягкую землю клумбы. Дверь на кухне была приоткрыта, и оттуда уже доносился голос мужа Эммы. У меня оставалось не так и много времени для побега. Я пригнулась и быстрыми, легкими шагами побежала вдоль забора, стала тенью среди теней. Мой форд, старый, ничем не примечательный, был намеренно припаркован в двух кварталах. Мне совершенно не хотелось, чтобы соседи Эммы распускали грязные слухи. В темноте одного из узких проходов меня резко остановил низкий, рычащий звук, исходящий из тени. Из-за мусорного бака выступил черный силуэт. Он принадлежал крупной собаке со светящимися в темноте желтыми глазами. Она материализовалась передо мной, перекрывая мне путь к отступлению. Ее поза говорила не о страхе, а о голодной, территориальной агрессии. Я замерла. Адреналин, только что дававший мне крылья, теперь сигнализировал об опасности раскрытия. Собака сделала шаг вперед, обнажив зубы. Рык перерос в короткий, отрывистый лай. Мысли у меня пронеслись с бешеной скоростью: «Что делать? Кричать? Звать на помощь? Бежать? Но куда? Ударить ногой? Но она большая!» Все варианты были плохими и шумными. И тогда мой взгляд упал на бумажный пакет в моей руке, из которого все еще исходил сладкий, манящий аромат. Я действовала молниеносно, без лишних раздумий. Резко распахнула пакет, взяла оттуда одну, затем все остальные булочки и швырнула их в сторону, отличную от своего пути. Туда, в вглубь прохода, за спину собаки. — На, возьми, — я процедила сквозь зубы. А ведь Эмма так их и не попробовала. Внутри меня всплыла горечь осознания упущенной возможности… Мне очень-очень хотелось украсть у нее откусанный кусочек булочки, чтобы вновь ощутить вкус ее губ… Собака на мгновение замешкалась, ее инстинкты вступили в конфликт. Куда бежать?! Но запах свежей сдобы все же пересилил. Она бросила на меня последний, недоверчивый взгляд, гавкнула, но уже менее уверенно, и рванулась к брошенным булочкам, с жадностью вцепившись в одну из них. Этого момента мне хватило. Я, не оборачиваясь, рванула вперед, к просвету улицы. Мое сердце колотилось теперь по-другому. Не от восторга, а от глубокой ярости и неудовлетворенности. Я, только что совершившая идеальный побег, была вынуждена откупаться выпечкой от какого-то уличного пса. Забравшись в машину и захлопнув дверь, я сидела, наверное, целую минуту, сжимая руль до побеления костяшек. Сладкий привкус адреналина сменился досадой, затем пустотой. Такой же пустой пакет лежал на пассажирском сидение, немым укором. Я выиграла сражение на кухне, но капитулировала перед мужем Эммы, да еще и пес появился в самый неподходящий момент. И этот маленький, ничтожный эпизод жестоко напомнил мне, что за пределами моих выстроенных в уме сценариев — мир был полон хаотичных непредсказуемых сил, которые плевать хотели на мои сложные планы. Эти булочки были предназначены для Эммы и для меня! Но все равно мне удалось провести хоть и не идеальную, но успешную операцию: войти в самое сердце обыденной жизни Эммы, оставить свой след в виде спасенного ужина и исчезнуть, словно ниндзя. Я напомнила ей о себе и не забыла вернуть ее же слова: «мне пора». Заведя двигатель и переведя рукоятку селектора в положение «драйв», я тронулась с места…