Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— — И не проси, сегодня я точно не готова для этого! — наотрез оказывалась Эмма, недовольно скрестив руки на груди. — Но почему? Это не займет много времени, два-три часа и ты свободна, как ветер в поле, — я уговаривала ее, встав в дверной проем и преградив ей путь к отступлению. Воздух в мастерской, только что наполненный тихим умиротворением, снова наэлектризовался. Эмма мягко покачала головой: — Нет, не сегодня. Я… я просто не готова. Не сейчас. Мне нужно собраться с силами, настроиться… Мои уговоры были тихими, настойчивыми, но наполненные странной нервозностью. И как тут было не нервничать?! Мне удалось сделать невозможное: уговорить Эмму примерить эти наряды, запечатлеть ее образ на фотоснимках. Но она совершенно отказывалась поверить мне, что заказ просто полыхал алым пламенем! Дедлайн уже был сегодня, нет вчера! — Понимаю, — я решила сменить тактику, так как к Эмме нужен был особый подход. — Но посмотри. В это время дня свет падает именно так… — я жестом указала на софтбоксы, — как нужно. Завтра будет безоблачная погода, а у меня просто нет времени установить светопоглощающие рулонные шторы. Послезавтра я буду занята, да и у тебя вечно какие-то приготовления под конец недели. Ужины там званые и незваные. Подумай только, это единственный наш шанс поймать фактуру, сделать твой образ безупречным! Я подошла ближе, но не вторгаясь в ее личное пространство. Мои движения были плавными, менее резким, чтобы не спугнуть Эмму… Она сейчас была на грани. — Посмотри на платья, — я кивнула на вешалки. — Они ждут тебя. А сцена? Она готова. И я… — мне снова пришлось пойти на это… пойти на искреннюю просьбу, — я приготовила все это… только для тебя. Давай, просто пробуем. Обещаю, если не понравится, то ты можешь уйти в любое время. Это было своеобразным соблазном возможности, который я так тщательно подготовила. Я уговаривала ее как художник, который боялся упустить вдохновение, и как человек, который вложил в эту подготовку частичку своей души. И теперь, в своей простой футболке, выглядела почти по-детски уязвимой в своих желаниях. Она вздохнула, и это был сдавленный звук капитуляции: — Хорошо, я попробую только одно платье... И этого было достаточно. Я кивнула, ощутив не победу, а что-то похожее на облегчение и благодарность. Уговоры сработали. И, возможно, эта съемка станет связующим мостом между нами, а не новой пропастью. Она выбрала платье ампир, то самое, легкое, как туман, цвета утренней зари. Решение было принято молчаливым согласием с моей стороны: я лишь кивнула, оценивая тонкий силуэт платья, висевший на вешалке. В мастерской не было ширмы или уединенного уголка. Только открытое пространство, залитое светом софтбоксов. — Можешь, переодеться прямо здесь, — я предложила ей, отвернувшись к стойке с камерой, но не ушла. Тем самым я дала иллюзию приватности, но мы обе знали, что это лишь иллюзия. Пространство было общим. И звук расстегивающейся молнии на платье Эммы, тихий, как шепот, прозвучал здесь громко. И да, я слышала, как ее платье бесшумно соскользнуло с плеч, упав на стул, который я заранее предусмотрительно подставила. А еще я сдвинула зеркало, тем самым могла вдоволь насладиться этим ритуалом переодевания. Она осталась в простом белом белье: лифе и трусиках, практичных и ничем не примечательных. Возможно, поэтому она и не желала сегодня принимать участие в фотосессии, так как выбрала для встречи неподходящее белье. Она не смотрела на меня. Она смотрела на платье ампир, снимая его с вешалки дрожащими, осторожными руками. Затем начался сам процесс. Она надела платье, и тончайшая ткань обволокла ее тело, как облако. Ее пальцы искали застежки сзади, но они были мелкими, хитрыми. Она извивалась, пытаясь дотянуться до них, ей явно требовалась помощь… — Слышу, у тебя проблемы... Позволь мне помочь, — сказал я спокойно, без намека на что-либо, кроме помощи. И мои пальцы, удивительно ловкие, нашли крошечные крючки. Я застегивала их быстро, аккуратно, но не удержалась от кратких прикосновений к ее спине. Когда последний крючок был застегнут, я отступила. Эмма стояла, теперь уже облаченная в исторический костюм, и, вероятно, чувствовала на себе призрачное тепло моих пальцев и вес взгляда, который снова изучал ее. И тут я заметила маленькую деталь на Эмме, которую лучше было убрать. Мои движения были стремительными, но деликатными. Я подошла вплотную, и мои пальцы, еще секунду назад застегивавшие крючки на ее платье, теперь скользнули к левой руке Эммы. Я аккуратно, но уверенно сняла с ее безымянного пальца обручальное кольцо. Металл, теплый от тела, сопротивлялся лишь миг, а затем соскользнул. Она ахнула, ее рука дернулась, но было уже поздно. Я сжала кольцо в кулаке, и мой взгляд на мгновение встретился с потрясенным взглядом Эммы. Я снимала не символ брака, а последнюю видимую связь с миром за стенами мастерской, словно очищая холст для нового образа. Не говоря ни слова, я сунула кольцо в карман своих льняных брюк. Жест был окончательным, не предполагающим возражений. И прежде, чем шок от моих действий успел перерасти в протест, в моих руках материализовалась маска. Не простая, а карнавальная, из бархата и серебряного кружева, закрывающая верхнюю часть лица от лба до скул, с прорезями для глаз, похожими на узкие, загадочные щели. — Не двигайся, — прошептала я, и мой голос снова приобрел оттенок гипнотической команды, но на сей раз все было во имя искусства. Я надела маску на лицо Эммы, поправила завязки. Мои пальцы коснулись кожи у висков и затылка, прикосновения были быстрыми, без лишней нежности. И вот образ был завершен. Передо мной предстала она в легком платье ампир с лицом, тщательно скрытым за бархатной маской. Обручальное кольцо исчезло. Эмма как личность, как жена — исчезла. Осталась только Таинственная Женщина. Тишину мастерской разорвал резкий, сухой щелчок затвора. И затем еще один. И еще. Это был не музыкальный ритм, а метроном фотосессии. Я стала дирижером света и тени, а камера в моих руках дирижерской палочокой, по воле которой играл безвузный оркестр. Я двигалась вокруг Эммы бесшумно, как ее персональная тень. — Голову выше, еще чуть-чуть, — мой голос был тихим, полным безжалостной концентрации. — Вот так, а теперь смотри туда, на зеркало. Да не на меня! Через меня, представь, что меня здесь вообще нет. Я лишь тень, случайный зритель, твоя тайная воздыхательница, спрятавшаяся за кулисами. Эмма, закованная в платье и бархат маски, повиновалась мне. Ее тело, еще минуту назад застывшее в шоке, теперь начинало двигаться по приказу, подобно послушной марионетке. Она поворачивала голову, выгибала спину, опускала плечи, каждое ее движение я старательно фиксировала очередным щелчком затвора камеры. — Теперь сядь на пол. Подогни ноги и обхвати колено рукой, слегка улыбнись, стань для меня загадкой, — мои команды сыпались быстро, четко, оставляя место только для исполнения, не для мыслей. Я присела на корточки, затем легла на живот, чтобы поменять ракурс, запечатлеть образ под разными углами. Потом забралась на табурет, чтобы снять ее сверху. Мой взгляд через визир был жадным, всепоглощающим. Я ловила не просто позу, я ловила напряжение в кончиках ее пальцев, в изгибе ее шеи, тела, игру света на складках ткани ее платья. — Прекрасно, а теперь замри. И не дыши! — я замирала сама, затаив дыхание, и в этот момент между нами была лишь совершенная геометрия кадра, которую мы создавали вместе. Каждый новый кадр был шагом вглубь образа, отрывая его все дальше от повседневного образа Эммы и все больше приближая ее к той Таинственной Женщине, которую я хотела увидеть и запечатлеть. Это был танец под мою диктовку. Щелчки затвора стихли, и внезапно воцарившаяся тишина показалась мне оглушительной. Я опустила камеру, и моя сосредоточенность растворилась, сменившись на миг человеческой усталостью. Я провела рукой по лицу, смахнув капельки напряжения. — Можешь, немного передохнуть, — чуть хрипло сказала я. — Пять-десять минут, не более. Я отвернулась, чтобы сменить объектив и дать Эмме вновь ощутить свободу, но атмосфера уже менялась, готовясь к следующему акту. Она отправилась к стулу, чтобы отдохнуть на нем, а я достала из ящика моток веревки. Но это была не та, алая лента, способная пробудить волнующие чуства в теле Эммы. Это была простая джутовая веревка средней толщины, грубая, фактурная, пахнущая пылью и соломой. В ней не было намека на нежные изысканные чувства. Она была утилитарной, приземленной. — Отдохнула? Хорошо, теперь нужно подготовиться ко второму этапу, — произнесла я, демонстрируя веревку Эмме. По моему замыслу эфемерный образ светской дамы из прошлого должен был быть пойман самой обычной бытовой вещью. Я даже название придумала этому эффекту: «падение королевы». — На сей раз не будет больно, — я попыталась снять напряжение с Эммы. — И чувства стягивания в одежде будут несколько иными. Надеюсь, тебе понравится. Я протянула веревку, давая Эмме потрогать ее, ощутить шершавость. Это был жест вовлечения в замысел. Она, скрытая маской, смотрела на грубый моток веревки, а затем на свое легкое, почти невесомое платье. И это означало, что отдыху пришел конец. Теперь ей предстояло не просто позировать. Она должна была стать женщиной в историческом платье, опутанной самой обычной веревкой. Красота и хрупкость ее тела станет осязаемым, уязвимым и человечным — понятным большинству людей из тайного общества. –, –`–, {இ Уставшая Реджина предстала передо мной в образе скульптора, который работал с моим телом, как с живой глиной. Она начала не спеша, словно размечая первые штрихи на холсте. Первый виток лег вокруг моей талии. Она не затягивала туго, но веревка впивалась в тонкую ткань и давила через нее на мое тело. Узел был завязан быстро, ловко, с тихим шуршащим звуком волокон. Затем веревка пошла вверх. Она пропустила ее между грудями, разделив их этим грубым шнуром, и обвела крест-накрест через плечи, стягивая лопатки вместе. Каждый узел, каждый перехлест фиксировал мою позу, ограничивал движения. Руки она притянула к животу, не связывая кисти намертво, но переплетя веревку вокруг предплечий так, чтобы я не могла свободно развести их в стороны. Движения Реджины были методичными, лишенными жестокости. Она не причиняла мне боли. Ее пальцы скользили по веревке и ткани моего платья, а я чувствовала с каждым новым витком, как натяжение становилось все интенсивнее, а вместе с ним и лишение моей свободы. Она опутала мои бедра, создав еще один ярус сдерживания. Паутина из грубого джута противоречила нежности платья, создавая визуальный диссонанс, который и был, вероятною, сутью замысла. Дама в дорогом платье, опутанная обыденной веревкой палача. Вот он конфликт, столкновения двух разных миров. Когда работа была закончена, я стояла, стянутая грубой сетью, мои руки были ограничены, торс зафиксирован, но ноги оставались свободными. Некий своеобразный символ связанной, но не совсем сломленной фигуры. Реджина отступила, окинув меня с ног до головы взглядом критика. На ее лице застыла глубокая, сосредоточенная серьезность. Вероятно, образ был готов. Таинственная, неземная женщина превратилась в пленницу собственной красоты и земных ограничений. И теперь эту сложную, горькую поэзию предстояло запечатлеть. Она помогла мне вернуться во власть софтбоксов. Затем подняла камеру. Щелчок затвора прогремел в тишине, отмечая рождение новой, еще более противоречивой серии снимков. Я ощущала себя пленницей, и это знание читалось в каждом моем напряженном мускуле под тканью платья и сетью джута. И мое смущение не было притворным, оно излучалось из меня, смешиваясь с вынужденной покорностью модели. И Реджина использовала это против меня. Ее команды стали более интимными. — Расслабь плечи, сделай лицо попроще, — говорила она, подходя и своей рукой мягко надавливая на скованные веревкой мои плечи. — Не сопротивляйся, тебе не получится разорвать эти оковы. Представь себя моей пленницей. А теперь скорчи недовольное личико. Она помогала мне менять позы. Не грубо, а тактично, как хореограф. Она наклонила мой корпус вперед, так что усилило натяжение веревок, они начали впиваться во все места, но особенно в области промежности. И на сей раз она зачем-то протянула веревку точно по центру… — Голову набок, еще… больше. Смотри не в камеру. Представь себя в темнице. Здесь лишь пустота, никого нет, — ее пальцы коснулись моего подбородка, мягко повернув его вбок. Затем она уложила меня на бок на расстеленный на полу черный бархат. Поза была неестественной, почти болезненной в своей связанности, но и невероятно откровенной. Реджина поправила складки материи вокруг моих ног, ее прикосновения были деловыми, но от этого лишь более властными. — Прекрасно, — прошептала она, глядя в визир, и в ее голосе я слышала не только одобрение художника, но нечто похожее на возбуждение от самого процесса. — Теперь согни ногу. Еще сильнее, еще. Вот так, покажи, как веревка впивается в бедро. Щелчки камеры участились. Каждый кадр казался мне вторжением, но я сама санкционировала все это и теперь было поздно отступать. Я, смущенная и скованная, тем не менее позволяла этому происходить, мое тело отзывалось на прикосновения и команды с той же странной, обреченной грацией. А затем во мне что-то сломалось, надломилось… И осознание этого пришло не сразу. Сначала это был просто гулкий фон: адреналин от необычности ситуации, нервное напряжение от поз, физический дискомфорт от веревок, впивающихся в тело поверх тонкой материи платья. Но затем, под монотонные, гипнотизирующие щелчки затвора камеры и тихие, властные указания Реджины, что-то сдвинулось. Дискомфорт начал менять свою природу. Давление веревок на бедрах, на груди, там между ног в сокровенном месте перестало быть просто ограничением. Оно стало… ощутимым, похожим на давление веревок на голое тело, но одновременно иным. Грубость джута приносило мне странную дразнящую чувствительность. И когда Реджина поправляла их, касаясь сквозь ткань меня, ее пальцы оставляли на коже не холод, а горячие отпечатки. Каждая новая, еще более откровенная поза, которую мне приходилось принимать, вызывали не только смущение, но и глубокий, предательский трепет где-то в самом низу живота. К глубокому стыду, который я и так постоянно сейчас испытывала, мне это начало нравиться. Мне нравился не сам процесс, а эта безвыходная ситуация. Унизительность положения, беззащитность и абсолютная власть другого человека надо мной. Все это сливалось в густой, извращенный коктейль, от которого кружилась голова. Все как в тот первый раз… Я боялась признаться себе, что мне понравился не только акт владения в душе, мне безумно хотелось повторить то первое таинство, когда я стояла на коленях и пыталась угодить ей… показать свое мастерство. Стыд накатывал меня жаркой волной, каждый раз, когда я ловила себя на этом чувстве. Я пыталась заглушить его, но мое тело совершенно не слушалось моих команд. Под платьем, в самых скрытых местах, начиналась та самая знакомая и неудержимая влажность, которая всегда появлялась в присутствии Реджины. А еще я ловила свое отражение в огромном зеркале мастерской: в нем я была связанной, в маске, в нем я видела соучастницу извращенной игры. И это открытие было и пугающим, и невероятно возбуждающим. Страсть, которую я начала ощущать, была грязной, неправильной, опасной. И от этого еще более непреодолимой. Фотосессия перестала быть просто съемкой. Она превратилась в ритуал темных богов, в котором мое собственное, постыдное возбуждение стало тайным, самым важным ингредиентом. И Реджина, казалось, видела это. Она наслаждалась этим. И неожиданно настал неловкий, резкий конец нашему сеансу. Я, пытаясь принять очередную сложную позу, не рассчитала напряжение в скованных ногах. Моя ступня подкосилась, и я, не имея возможности выставить руки для опоры, грузно рухнула набок с глухим стуком, который прозвучал оглушительно громко после тишины, нарушаемой лишь щелчками затвора камеры. — Ай! — вырвался из меня сдавленный крик боли. — Что случилось?! Ты в порядке?! Сильно ударилась?! — голос Реджины потерял всю профессиональную хладнокровность, став резким, тревожным, почти паническим. Она опустилась на колени рядом со мной, ее руки, только что так уверенно придававшие моему телу нужные позы, теперь замерли в воздухе, боясь причинить мне еще больше страданий. Не дожидаясь внятного ответа от меня, она аккуратно взяла меня под плечи и колени. И подняла меня без видимого усилия, словно я была лишена веса, была пылинкой в этой бескрайней мастерской. Она прошла быстрым шагом из мастерской на кухню, неся меня, словно королеву (или как, связанный трофей), и осторожно уложила на диван. Свет здесь был приглушенным, бытовым, резко контрастирующим с ослепительной яркостью софтбоксов в мастерской. — Скажи где болит? — мягко спросила она, ее пальцы уже искали застежки маски, чтобы снять ее с меня. Она откинула бархатную маску, обнажив мое покрасневшее от стыда и боли лицо. Затем ее руки скользнули к месту вероятного ушиба — к колену, бедру, ощупывая через ткань платья. — Здесь? — ее прикосновения стали такими заботливыми и нежными. Вся ее одержимость искусством, вся игра во власть испарилась, уступив место мирскому беспокойству. Она больше не была фотографом и владычицей мастерской. Она предстала передо мной в образе заботливого человека, который причинил мне боль (пусть и случайно, и нет, это из-за нее я упала!). И теперь Реджина отчаянно пыталась это исправить. И в этой внезапной человечности было что-то настолько милое и притягательное, что я совершенно позабыла о боли, ушибленных плече и щеке… Но ее пальцы, опытные и такие чуткие, легко нашли проблемные места сквозь тонкую ткань моего платья: горячее, набухающее пятно на плече и теплую, чувствительную припухлость на скуле. Прикоснувшись к ним, из меня вырвалось сдавленный стон… было больно. — Я нашла их, больше не буду, — прошептала Реджина, пытаясь подарить мне капельку утешения. Она провела подушечками пальцев по моей ушибленной щеке, легким, едва ощутимым движением, будто стирая пыль. А затем она зачем-то наклонилась ко мне и… прикоснулась своими губами к ушибу. Этот своеобразный поцелуй был не страстным, а осторожным, теплым, неким влажным прикосновением, заклинанием против боли. Он длился мгновение, но в нем было столько неожиданной, скрытой ко мне нежности, что я замерла. Все мои попытки высказать ей парочку скабрезностей про ее платья, веревки и неблагодарную работу модели застряли в моем горле. А вместе с ними и просьба о «холоде», «льде», чем-то что могло поскорее утолить боль и отграничить отек. И это мгновение сломало все плотины. Та самая страсть, что витала в воздухе мастерской, что пряталась под маскарадной маской, что бушевала во мне, она окончательно вырвалась наружу. Если бы она сейчас приказала мне влюбиться в нее, то я бы сделала это без раздумья. Но это означало бы крах всей моей устоявшейся жизни… И о, нет! Реджина не сдержалась. Ее губы, только что прикасавшиеся к моей щеке в утешении, сместились. Они нашли мои губы, с жаждой, которую уже невозможно было скрывать. Этот поцелуй был не из тех, что были раньше. Он был яростным, отчаянным, полным той самой извращенной страсти, которую мы обе так тщательно культивировали и так боялись признать. Она впилась в мои губы, ее рука вцепилась в скованное веревками другое не ушибленное плечо, нежно, но крепко. В этом поцелуе я ощутила все то накопленное напряжение: творческое, эмоциональное, сексуальное. В этом поцелуе, смешались мои боль от ушиба, стыд от возбуждения, тревога за привычную жизнь и накрывшая меня с головой неистребимая тяга влечения к Реджине. И к своему собственному ужасу и восторгу, я ответила. Мои губы, еще секунду назад дрожавшие от боли и смущения, раскрылись. Мое связанное тело выгнулось навстречу, не в силах сопротивляться этому последнему, самому честному приказу. Приказу моей собственной, вырвавшейся на свободу, наконец-то признанной страсти. Падение прервало фотосессию, но оно позволило случиться этому поцелую. И я была этому безгранично рада… — А как же фотосессия? — меня немного волновал тот факт, что Реджина могла из-за порыва страсти не выполнить свой заказ. — Плевать на нее! — на ее лице появилась довольная улыбка, а в глазах горел огонь страсти. — Мне нужна только ты… Я не могла поверить в то, что Реджина окончательно сорвалась с цепи собственных запретов. После очередного поцелуя ее губы, оторвавшись от моих губ, проследовали ниже, минуя ушибленное место, еще ниже… к шее. Она впивалась в мою кожу у основания горла не укусами, а горячими, влажными поцелуями, оставляющими на коже не следы боли, а следы одержимости. Ее дыхание было прерывистым, горячим, я ощущала его своей кожей. — А как же третье условие? — слабо прошептала я, продолжая не верить в происходящее. — Оно касалось лишь случайных связей, но ты… — ее слова обжигали мое лицо. А ее руки… Ее руки наконец-то получили то, чего жаждали не как инструменты художника. Одна ладонь грубо, но нежно обхватила мою грудь сквозь тонкую ткань платья, лифа и грубой веревки. Ее пальцы впились в мягкую плоть, нащупывая твердый сосок, и сдавили его, вырывая из меня глубокий, сдавленный стон. — Ты согласласна стать моей моделью… моей музой?! Другая ее рука скользнула вниз, по моему животу, к тому месту, где веревка опутывала бедра. Она не пыталась ее развязать. Она ласкала тело поверх нее, ее пальцы искали и находили чувствительные места даже сквозь слои ткани и плетения. Они медленно подбирались к самому низу живота, туда, где уже бушевал огонь и откуда исходили теплые, давящие волны страсти. — Да… — я не в силах была ей сопротивляться. - Я тебя не слышу? Громче! Ее слова заполняли мою голову, вытесняя любые другие мысли, желания и опасения потерять привычный уклад жизни. - Да! Я хочу этого! И что я могла противопоставить ей? Сейчас я была связанная, беспомощная, истязаемая изнутри потоками запретных желаний. Мое тело извивалось и вздрагивало под ее властными прикосновениями. Мои стоны теперь были не от боли, а от нарастающих, неконтролируемых волн похоти, рождавшихся внутри меня и сметавших остатки сопротивления. — Тогда тебе придется показать мне, насколько ты выносливая, — моя соблазнительница продолжала истязать меня грубыми ласками. — У нас четыре платья, а значит будет целых четыре акта… — Четыре акта?! — с ужасом простонала я, понимая, о чем шла речь. — И я не потерплю от тебя притворства. Моя муза должна блистать от счастья!