Не твоя очередь дышать!

–, –`–, {இ Перед моими глазами бежала лесная дорога, которая вилась меж стволов, как брошенная кем-то серая лента. Мне приходилось щуриться и прикрывать лицо рукой от косых лучей солнца, пробившихся сквозь листву крон деревьев. Свет разбивался на сотни золотых осколков, которые танцевали на капоте и лобовом стекле старого форда Реджины. Она вела машину. Ее руки лежали на руле уверенно, но расслабленно, без той свойственной ей железной хватки. Время от времени она притормаживала, чтобы преодолеть очередную неровность грунтовой дороги, при этом я улавливала стук переключения передачи автоматической коробки. И этот механический звук вплетался в шум шин и пение птиц, как бас-партия в тихую мелодию леса. Окна были опущены. В салон врывался теплый, пахнущий хвоей и нагретой землей ветерок. Он трепал короткие темные волосы Реджины, и та, непривычно, не пыталась их поправить. Она позволяла твориться этому легкому хаосу на ее голове, изредка, одаривая меня своим загадочным взглядом. Она была в глубоком темном комбинезоне, украшенным декоративными ремешками на животе и по бокам. Тонкие полоски черной кожи пересекали лопатки, стягиваясь на пояснице в замысловатый узел, напоминающий корсет. Солнечные зайчики скользили по ее щеке, по изгибу шеи, и она всем своим видом показывала, что просто наслаждалась этими чудными мгновениями, которые дарил сегодняшний день. Я же сидела на переднем пассажирском сидение, чуть откинувшись на спинку. Мои светлые волосы, распущенные, струились на ветру, как волны созревшей пшеницы. И для этой поездки я выбрала легкое платье из тонкого хлопка, нежно-сиреневого цвета. Ткань его была настолько воздушной, что при каждом порыве ветра, влетавшего в открытое окно, она колыхалась, переливалась, обрисовывая линии моего тела. И признаться, мне нравилось быть объектом наблюдения Реджины. Как бы она ни старалась, но не могла скрыть свой «пожирающий» взгляд. В какой-то момент мне даже захотелось подыграть ей. Я как бы невзначай скользила рукой по коленям при этом приподнимая край платья чуть выше, открывая полоску кожи на бедре, и опускаясь обратно, словно дразня, обещая, но не отдавая. Иногда взгляд Реджины скользил от моих колен выше, к талии, где мое платье было перехвачено тонким, таким же сиреневым поясом, завязанным в изящный бант. А горловина моего платья была лодочкой, открывающей плечи и ключицы, те самые места, которые помнили властные прикосновения пальцев и губ Реджины. И сейчас, на свету, эта открытая кожа была моим уязвимым местом, желавшим, сгорающим от нетерпения получить частичку грубых, властных, но в тоже время таких безгранично волнующих, нежных прикосновений. И да, прошло несколько недель с того момента, как Реджина предложила мне новую фотосессию. Полмесяца томительных ожиданий подходящего момента, когда Киллиан решит оправиться в командировку. Я уже думала, что этого не случится и Реджина найдет себе другую модель для заказа, но нет… Судьба позволила нам вновь встретиться… И это простое платье, такое летнее, такое женственное, было просто создано для этой поездки. Мне нравилось, как свет играл на его складках, как ветер ласкал его подол, как сиреневый цвет оттенял мои светлые волосы и бледную кожу, в те моменты, когда я опускала солнцезащитный козырек и поправляла во встроенном в него зеркальце непослушные пряди волос. Сейчас мы не разговаривали. И воцарившееся молчание между нами не было тяжелым или напряженным. Оно было полным, как колодец с чистой водой. Его нарушал лишь шорох шин по пыльной дороге, да легкое жужжание мухи, залетевшей в салон и теперь бестолково бьющейся о заднее стекло. Я перевела взгляд на дорогу. Солнечная дорога убегала вперед, петляя между стволами, и, казалось, не было у нее ни конца, ни края. Только этот момент. Только тепло. Только звук мотора и ветер. Я выключила магнитолу, которая тихо бормотала что-то невнятное, и в наступившей тишине лес стал еще громче. Где-то в придорожной траве застрекотали кузнечики. А там в непроглядной лесной чаще застучал дятел, подобно метроному, отмеряющему наше общее, медленное, никуда не спешащее время. Я перевела взгляд на невозмутимое лицо Реджины и улыбнулась ей, ведь сейчас чувствовала себя поистине свободной. И она ответила мне тем же. Просто уголком губ. И эта улыбка, такая незаметная, мимолетная, подарила мне капельку счастья. Мы ехали по дороге, свет падал на наши лица, ветер путался в наших волосах, а тихая мелодия леса обнимала нас обоих и что-то в этом было такое чарующее. В какой-то момент мне захотелось, чтобы это путешествие длилось целую вечность, чтобы мы никогда не достигли пункта назначения. Сейчас путь был мне важнее. И этот путь, такой простой и солнечный, казалось, мог вылечить все мои печали, волнения и душевные травмы. По крайней мере, сейчас, в этой машине, под этот шорох шин, мне хотелось в это верить. இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— В платье Эммы было что-то чарующее и невыносимо прекрасное. Я почувствовала, как мои пальцы сжали руль чуть сильнее. Внутри меня появилось желание, которое было не острым, как раньше, не жгучим. Оно казалось таким тихим, тягучим, как мед. Но мне вовсе не хотелось сорвать с нее платье в нетерпении. А наоборот, сделать это медленно, наслаждаясь каждым мгновением, провести пальцами по его краю, почувствовать фактуру ткани, ощутить тепло тела под ним. Я представила, как моя рука ложилась на бедро Эммы, поверх этого сиреневого хлопка, и как ткань скользила под моими пальцами, обнажая упругость ее мышц, гладкость ее кожи. И эти чувства были сейчас почему-то важнее для меня, чем прямое прикосновение. — И все-таки ты умеешь удивлять, — наконец, вырвалось из меня. — Как же прекрасно на тебе сидит это платье. Эмма повернула голову, улыбнулась той самой, спокойной, солнечной улыбкой, от которой у меня сжималось сердце. — Спасибо, — ответила она просто. — Я рада, что тебе оно понравилось. «Понравилось?!» — мысленно простонала я. Да, оно сводило меня с ума! Как-то платье с алым поясом, а теперь оно было с сиреневым! И это после целой вечности ожидания. Эмма заставила меня поволноваться своим продолжительным молчанием в «эфире». А теперь сидела рядом со мной и молча дразнила меня, как будто между нами ничего и не было… — И долго нам еще ехать до этого дома? — Эмма решила продолжить разговор. — Думаю, еще минут десять-двадцать, — признаться, я сама не знала, сколько нам еще ехать по этой нескончаемой лесной дороге. — А когда появится озеро? Ведь ты упоминала про него. — Ну, судя по карте, оно должно появиться с минуты на минуту. Дорога сделала плавный, ленивый поворот, и лес расступился, словно занавес в театре. И с левой стороны, там, где только что были только сосны и ели, предстало озеро. Оно лежало в низине, окруженное пологими, поросшими травой берегами, и вода его была неподвижной, зеркально отражающей небо, такое же синее, с редкими пушистыми облаками. Вода была темной у берегов и светлела, серебрилась к середине, где солнце било прямо в гладь, рассыпаясь на неисчислимые искрящиеся блестки. От озера веяло тишиной и прохладой. И даже отсюда, с дороги, было видно, как воздух дрожал над нагретой землей у кромки воды, и как эта дрожь сменяется ровным, спокойным маревом над водной гладью. Я сбросила скорость. Форд покатился медленнее, будто тоже хотел получше разглядеть этот сказочный пейзаж, созданной рукой природы. На дальнем берегу, на пологом холме, возвышаясь над кронами редких деревьев, стоял особняк. Одинокий, строгий, он смотрел на озеро темными окнами, отражая в них солнце точечными, злыми бликами. Дом был старым, но ухоженным. Это чувствовалось в ровных линиях его крыши, в белых колоннах портика, в аккуратной, хоть и заросшей, подъездной аллее. Архитектура его была классической, почти античной, с высокими окнами, с широкой террасой, выходящей прямо к воде. Но цвет стен, теплый, песочный, и темные ставни придавали ему что-то южное, итальянское, будто его перенесли сюда из далеких заморских краев. Он был красив, но неуместен. Слишком велик для этого дикого, лесного озера. Слишком благороден для этой грунтовой дороги. Он казался миражом, дворцом из сказки, который мог в любой момент раствориться в утреннем тумане. И все же он стоял, был таким реальным, осязаемым, с тенью, которая медленно ползла по его фасаду вслед за солнцем. — Неужели это он?! Какая же красота! — выдохнула Эмма, и ее голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Я же видела не красоту пейзажа, а на возможность. На дом, в котором можно было сделать признание. На озеро, у которого можно было приятно провести время, отдохнуть от городской суеты. И на тишину, которую можно было заполнить собой. Но я и подумать не могла, что этот дом будет таким. Как он стоял! Такой одинокий, красивый, манящий, одним словом, подходящий… А мой форд продолжал катиться дальше, медленно, будто давая нам обеим время насмотреться. Озеро и особняк оставались слева, постепенно уходя назад, пока не скрылись за поворотом, снова заслоненные лесом. Но образы: озеро, отражающее саму небесную гладь, и одинокий дом на дальнем берегу — застыли в памяти, став новым, тихим ориентиром в нашем бесконечном, никуда не спешащем пути. Дорога, петляя, привела нас к кованым воротам, которые оказались не заперты. Форд проехал по усыпанной мелким гравием аллее, и хруст камней под колесами зазвучал особенно громко в этой тишине. Это место казалось безлюдным, каким-то сонным, отчужденным, но одновременно притягательным, как выдержанное вино. Мы остановились перед домом. Вблизи он оказался еще величественнее. Массивная входная дверь из темного дуба, наличники окон, украшенные тонкой резьбой. Декоративный виноград, посаженный, видимо, много лет назад, оплетал одну из стен, свешиваясь зелеными гирляндами с балкона второго этажа. Эмма выбралась из машины, оглядываясь с детским восторгом и легкой растерянностью. Я вышла следом за ней, но мой взгляд был прикован не к фасаду, а к массивной связке ключей, которую я достала из кармана сумки. — А это точно тот дом? — поинтересовалась Эмма, продолжая озираться по сторонам, ожидая скорейшего появления охраны. — Да, в этом нет сомнений, — коротко ответила я. Я поднялась на крыльцо, и ступени скрипнули под моим весом, не угрожающе, а приветливо, как старая мебель. Ключ вошел в замочную скважину плавно, без сопротивления, будто замок ждал именно этого момента. Я повернула его и раздался глухой, маслянистый щелчок. Дверь отворилась внутрь с легким, протяжным скрипом, открывая прохладный, пахнущий старым деревом и сыростью полумрак. Мы вошли в этот чужой, но гостеприимно распахнутый дом, вдвоем, я и следом за мной Эмма. Никто нас не встретил. Только солнечные зайцы плясали на покрытым пылью паркете, только часы где-то в глубине комнат мерно, неторопливо тикали, отмеряя время, которое теперь принадлежало только нам. У нас, нет… у меня было всего несколько дней, чтобы приготовить сцену, настроить аппаратуру и выполнить заказ. Но не это было самым главным… Я ожидала получить окончательный ответ от Эммы. Именно в стенах этого дома, именно на фоне этого чудесного, почти нетронутого человеческой рукой пейзажа, быть может на берегу озера, на сцене, в окружении станиной мебели, или в спальне, когда мы предстанем друг перед другом в первозданном виде… Я закрыла дверь. И щелчок замка прозвучал не как приговор одиночеству, а как приглашение к тишине. К той тишине, которую можно разделить на нас двоих. –, –`–, {இ Внутри дом пах затхлостью. Мебель, укрытая белыми чехлами, напоминала призраков, застывших в странных, неестественных позах. На полу, на полированных досках паркета, лежал слой пыли, не толстый, но заметный, оседавший на подошвах моих туфель с тихим, хрустящим звуком. Я окинула взглядом гостиную: просторную, с высокими окнами, выходящими на озеро, с камином из темного камня, с люстрой под потолком, затянутой в кисею. И я произнесла, без тени сомнения: — Похоже, нам придется здесь убраться. — По-видимому, да, — согласилась со мной Реджина. — Но лучше этого места для фотосессии и не придумаешь. Мы начали с чехлов. Белая ткань, тяжелая, пыльная, снималась с глухим, шуршащим вздохом, обнажая диваны и кресла из темного, благородного дерева, обивку которых время тронуло, но не испортило. Потом пришло время мыть пол. Я нашла ведро в кладовке, там же взяла и тряпку со шваброй, они были такими старыми, но все еще способные помочь с уборкой. Реджина выполняла все мои поручения без лишних слов. Я водила шваброй ритмично, методично. А моя помощница, наклонившись, терла особо загрязненные места тряпкой, и ее отражение в начищенном паркете было похоже на искаженную картину какого-нибудь импрессиониста. Пришла очередь заняться и висевшими на стенах длинными, узкими зеркалами в простых деревянных рамах. Я протирала их поверхность, и в глубине стекла, в этом холодном серебристом мире, видела отражение гостиной, еще грязную, но уже оживавшую, пробуждающуюся от долгого сна. А в ней нечеткий образ Реджины, занятой общим делом. Все было обыденно, почти скучно, но в этой скуке, в этой простой, физической работе возникало нечто важное для меня. Из совместных усилий, из молчаливого понимания, из того, как Реджина, вытирая пот со лба, улыбалась мне, и я, поймав ее взгляд, чуть заметно улыбалась ей в ответ, рождалось нечто родное, нечто приятное, похожее на домашний уют. Мы вместе готовили сцену. Не для фотосессии, которую заказали, а для чего-то своего, что должно было произойти в этих стенах. И когда последнее зеркало засияло чистотой, а пол засверкал влажным блеском, мы обе, усталые, но удовлетворенные, встали в центре комнаты, оглядывая результат. — Неужели мы справились? — мне совершенно не верилось в то, что эта бесконечная непосильная работа, наконец-то, подошла к концу. — Признаюсь, что без тебя, моя самая настоящая домашняя фея, я точно бы не справилась, — Реджина знала, как можно было меня приободрить. И в этих словах было все то, что мне так не хватало в привычной для меня жизни. И этот дом, принявший нас, и усталость, разделенная на двоих, и тихое предвкушение внутри меня того, что должно было случиться дальше, когда камера щелкнет в первый раз. Все это было началом нашей новой странной игры… нет, не игры… Реджина ждала от меня признание. Я должна была сделать трудный выбор… Но уже здесь, на этом чистом полу, под этим высоким потолком, у этого окна, за которым синело озеро, мне казалось, что я была готова его сделать… — Осталось теперь еще привести в порядок кухню и спальню, — Реджина вернула меня из раздумий в реальный мир. — Что?! — ахнула я, осознавая, что нам предстояло еще много работы. — А ты что думала, все будет легко и просто? — Реджина одарила меня своей немного усталой, но невероятно обворожительной улыбкой, ради которой я была готова убраться хоть во всем этом доме. — Ладно! Я покажу тебе на что способна домашняя фея! இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Эмма, скинув соблазнительное платье, накинула легкий, домашний халат из мягкого, выцветшего хлопка. Вероятно, он когда-то был голубым, а теперь стал цветом погасшего неба, с потертыми манжетами и парой пуговиц, которые держались на честном слове. Халат был свободным, длинным, подвязанным на талии простым узлом, и при каждом движении ткань мягко струилась, обрисовывая силуэты ее тела, но не обнажая их. Она ходила босиком по начищенному полу, и ее ступни, бледные, с аккуратным педикюром, оставляли едва заметные следы на влажном дереве. Я помогла ей перетащить продукты из машины в холодильник. Он хоть и был старый, но, ворча громким, утробным басом, исправно работал. Вскоре Эмма принялась резать овощи, и ровный, успокаивающий стук ножа заполнял тишину кухни, переплетаясь с запахами лука, зелени и нагревающейся оливкового масла. Я переоделась в простые серые спортивные штаны и белую футболку и ожидающее сидела за столом. Все что мне оставалось делать, так это наблюдать за кропотливой работой моей феи. Мой взгляд скользил по фигуре Эммы: как та, приподнявшись на цыпочки, доставала с верхней полки банку со специями, и халат натягивался на бедрах, открывая щиколотки; как, наклонившись над кастрюлей, она поправляет выбившуюся прядь волос за ухо; как ее пальцы, ловкие и уверенные творили кулинарные чудеса. Это была тихая, домашняя картина. Картина, которую я не рисовала в своей холодной, стерильной мастерской. В ней не было надрыва, страсти, борьбы. В ней была простота. Простота, от которой почему-то щипало в глазах и ныло под ложечкой. — Скоро все будет готово, — Эмма бросила через плечо, помешивая что-то в кастрюле. — Не торопись, нам некуда спешить, — ответила я, и это было правдой. Время в этом доме, у этого озера, текло иначе. Медленнее. Оно не подгоняло, не требовало, не ставило жестких рамок. Оно просто было, как вода в озере, как свет в том дальнем окне, как стук ножа и запах лука. Я откинулась на спинку стула, положив ногу на ногу, и впервые за долгое время я приняла позу не хищника или наблюдателя. Это была поза человека, который вернулся с работы домой. Я просто сидела и смотрела, как близкий, очень дорогой для меня человек готовил обед. Обед не для какого-то другого, а обед именно для нас… Уборка в доме заняла приличное время и у меня появилось смутное подозрение, что тот прощелыга, который хотел устроить фотосессию в этом доме, решил просто убить двух зайцев за раз. А заплатит он лишь только за фотографии, про уборку и речи не было. Солнце заливало гостиную медовым, теплым светом, отражаясь в начищенных зеркалах и в блестящих кастрюлях. Дом жил. Мы жили. И этот обед, который еще не был готов, уже пах не просто едой. Он пах миром. Тем самым, который мы… который я так долго искала и, кажется, нашла… Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на стол золотистыми полосами, подсвечивая пар, поднимающийся от тарелок. Обед был готов. Простой, деревенский: овощной суп с зеленью, рыба с лимоном и картофель, посыпанный укропом, и купленный в пекарне, а ныне подогретый пирог с яблоками и корицей, запах которого уже давно дразнил мой аппетит. Эмма расставила тарелки, разложила приборы, и в ее движениях улавливалась знакомая мне ее характерная грация хозяйки домашнего уюта. Я смотрела на нее, на этот накрытый стол, на полосатую скатерть, которую я нашла в буфете, и чувствовала, как что-то тягучее разливалось в моей груди. Не страсть. Не нежность. Что-то другое. Семейный уют… Мы сели друг напротив друга. Тишина за столом была мягкой, домашней, как старый плед с нашими переплетенными запахами. И эту тишину нарушали лишь легкий звон ложек и вилок, шепот Эммы, желавшей узнать мое мнение о ее кулинарных творениях, и мои короткие фразы одобрения. И я видела на лице Эммы едва заметную, но спокойную улыбку. И чтобы сделать ее более заметной, чтобы увидеть на ее лице румянец, решила приправить этот обед капелькой похвальбы. — Эмма, ты настоящий шеф-повар! Смогла приготовить такой вкусный обед! — лесть вылетела из моих уст, но все это было сущей правдой. — Может, мы откроем ресторан? Эмма улыбнулась, но уже не той, прежней, едва заметной улыбкой, а открыто, по-детски довольной. — Ты преувеличиваешь, — ответила она, поднося ко рту кусочек рыбы. — Но я рада, что тебе понравилось. Я ела не спеша, смакуя каждым кусочком рыбы, каждой ложкой супа и мне казалось, что между нами рождалась какая-то новая близость. Близость, не замешанная на боли, власти и подчинении. Близость двух людей, разделивших трапезу в стенах этого всеми забытого дома на берегу озера. Когда тарелки опустели, Эмма, потянувшись за пирогом, зацепила рукавом халата край вазы с фруктами. Ваза двинулась с места к краю стола, но я мгновенно отреагировала, придержав ее рукой. И наши пальцы встретились. На мгновение они замерли. Мой взгляд скользнул по лицу Эммы, по ее раскрасневшимся щекам, по влажным губам, к которым мне захотелось припасть, властно ухватиться за них. Эмма, не отводя глаз, мягко высвободила свою руку и чуть смущенно, чуть виновато улыбнулась. Как будто этот случайный жест был слишком откровенным для этой возникшей между нами хрупкой тишины. — Слушай, пирог, — сказала она, отводя взгляд. — Ты его будешь с чаем или с молоком? Я медленно убрала руку, сжав пальцы в кулак, будто пытаясь удержать тепло ее прикосновений. — С чаем, — ответила я, но где-то в глубине, в горле, дрогнула едва уловимая, непривычная нотка. — И с молоком, если можно… И когда последний кусок пирога был съеден, а чашки опустели, мы так и остались сидеть за столом, глядя в окно, и ни одна из нас не торопилась вставать. Потому что этот момент, этот тихий, полный и простой миг был тем, ради чего стоило пережить все предыдущие бури. И, возможно, ради чего стоило жить дальше. И сейчас было самое подходящее время для признания… Я приготовила для нее… — Знаешь, — неожиданно она нарушила молчание. — Я хотела бы увидеть платья. Или отложим это дело на завтра? — Точно, я совсем про них забыла, — ударила я себя по лбу. — Конечно, пойдем, я покажу тебе их. Если верить сопроводительному письму, то они должны быть где-то в гардеробной…