Бедный доктор

Доктор Робби привык стоять лицом к лицу со смертью. Он привык смотреть ей в глаза, бороться с ней, а потом самому же и позволить ей войти. Он знает, что стук сердца человека останавливается в тот миг, когда раздается стук смерти в двери. Он также знает, что когда она придет за ним, он не воспрепятствует этому, не станет тешить себя искусственным продлеванием жизни. Все тщетно. В целом к ней у него было довольно философское отношение, по крайней мере он пытался себя в этом уверить. Ведь есть лишь одна дорога, лязганье косы на которой он не примет никогда. Родители не должны хоронить своих детей. И когда он видит, пусть даже не ребенка, молодое создание, не успевшее насладиться этой жизнью так же, как и разочароваться в ней, все в нем замирает, щемит, он следует за телом, словно за проводником. — Деннис Уитакер, 26 лет, — оглашает фельдшер. — Без сознания, неконтактен, множественные ссадины. Предположительно, попал под автотранспорт. К окрававленному рту парня приложили платок, голову, опрокинув назад и выдвинув челюсть вперед, придерживали за затылок. — Предположительно? — уточняет Робби, примыкая к носильщикам. Не потому что его смущает формулировка, он лишь выуживает побольше информации. Одежда парня была местами изорвана, где-то в клочья, где-то так, потертости. — Он явно проехался по асфальту несколько метров. Скорую вызвали прохожие, говорят, не видели, как это произошло, неизвестно, сколько он пролежал так. Поймав недовольный взгляд врача, он как-то рассеянно добавил: — Удостоверение личности было найдено в портфеле. Родители не берут трубку. — Раз, два, три, тише-тише-тише, ага! Переложив размягшего бледного пострадавшего, множество рук принялось за него. Замигали лампочки, на неестественно белом больничном свету поблескивало острие ножниц, из шприца прыснуло пару прозрачных капель, прежде чем его воткнули в мягкую плоть. Голоса наперебой защебетали: — Пульс 110, давление 90 на 60. — Шкала Глазго 8 баллов. — Так, Деннис, ты с нами? — Маккей пощелкала пальцами перед его лицом. — Ну же... — Реакция зрачков? — Есть! — Кожные покровы липкие, холодные. Слизистые бледные. Когда тело освободили от одежды, Робби стал его ощупывать. — Сантос, — окликнул он задумавшуюся студентку, что прибыла сегодня с еще одной. — Что скажешь? Девушка, немного помедлив, будто обращались вовсе не к ней, собралась с мыслями и ответила. — Движение грудной клетки симметричное, дышит самостоятельно, наружного кровотечения нет. Есть реакция на боль, но довольно невнятная, признаки шока и сотрясения головного мозга тяжелой степени. Живот мягкий, э-э, багровая полоса... — она запнулась, но взгляд куратора подбадривал. — Внутрибрюшное кровотечение, разрыв селезенки. — Хорошо, — пробормотал доктор, переворачивая пациента на бок. — Деформаций позвоночника нет, припухлость, так... Он возвращает его на спину и касается живота, тот бессознательно пытается отдернуть его руку, мыча и нечленораздельно бормоча что-то. — Спокойно, парень. Тише, вот так.. Да, Сантос, похоже на то. Отметив про себя еще несколько симптомов, Майкл опускает руки ниже, сжимает бедра, таз, криков не раздается. Все в порядке. Он проминает паховую зону, встает у ног пациента, мельком осматривает его нагое, местами порозовевшее, местами посиневшее тело. Похоже, розоватость — привычный подтон его кожи. «Черт», — думает он про себя. На фоне вещают о необходимости КТ головного мозга и органов брюшной полости. Это точно. Доктор берет в свои крепкие большие руки тонкую изящную щиколотку. Он часто видел здесь спортсменов, бодибилдеров, танцоров, но их мышцы отличались от этих. Он видел здесь тела, подобные телам богов Олимпа, мускулы, выточенные из стали, рельеф, словно с полотен, но все было не то. Сейчас он понимал, что в его руках очень редкая в наше время особь. Он был хрупким, по крайней мере выглядел не очень крепким, но мышцы играли под кожей, когда, пытаясь выявить травму, надавливали на его грудную клетку, ключицы, руки, и он беззащитно сопротивлялся. Беззащитно, учитывая, что он без сознания. Майкл, обхватив его за икры, стал разминать их двумя большими пальцами и тут же уверился в своей догадке. Такие мышцы не куют в зале. Ближе всего можно было бы сказать, что он получил их у балетного станка, но скорее уж в реальной жизни. Простым и честным трудом, естественными нагрузками, планомерно распределенными, должно быть, в течение всей его жизни. Он отдернул себя. Что же он делает? Разглядывает пациента, прямо-таки бесстыдно пожирает его взглядом, еще и о чем-то судит. О, это непрофессионально. Чертовски непрофессионально. Для него голая плоть так же естественна, как краски для художника, как земля для агронома. Он видел по сотне в день, и ни на одно не смел смотреть под подобным углом. Мысленно извинившись перед парнем, он не знал, стоит ли ему уйти, или его помощь еще нужна здесь. Пока он размышлял, его глаза вновь невольно забегали, остановились на белом измученном личике. Розовые губы трогательно подрагивали, по лбу стекали бусины пота, заражая короткую челку влагой, отчего она начинала слегка виться, брови были приподняты, под глазами впалые синяки. О, глаза. Ему страшно представить, какие глаза у этого ангела. Доктор Робинавич четко решил покинуть палату, пока глаза пострадавшего не разомкнулись, и помолиться, чтобы это дивное создание больше никогда не повстречалось на его пути, иначе он крепко влип. В этот самый миг веки пациента тяжело поднялись, и Майкл встретился со своим главным ночным кошмаром. Он столкнулся с двумя небесными, бездонными омутами. Они, затуманенные сонной дымкой, жалостливо испепеляли бедного доктора насквозь и, Боже, он был готов умереть под этим взглядом. — Черт.