Бедный доктор

Робби подложил себе под попу подушку и слушал, как шумит вода. Он старался не представлять то, чего не видел, и не думать о том, что видел. Одну секунду он винил себя в том, что ударил того человека, в следующую уже проклинал за то, что не изуродовал его и без того безобразное лицо в такое месиво, чтобы мать родная не узнала. Он старался не задерживаться на этой мысли. Вообще Кевин занимал в его сознании незаслуженно мало места. Он мог бы разразиться таким гневом, чтобы казалось, будто из глаз мечутся молнии, а из раздувающихся ноздрей — горячий пар, но вместо этого душа его была преисполнена просто неприличным отчаяньем — тихим, всепоглощающим, лишающим воздуха в лёгких и земли под ногами. Так же он знал, что он и сам приходится почвой, опорой и домом для того, кто прямо сейчас нагой и холодный там, за дверью. Поэтому он приготовился держаться корней. Он вспомнил тот день, когда ему стало ясно, что он просуществовал полстолетия без особых привязанностей, чтобы в то мгновенье, когда, кажется, на земле уже ничего не держит, оказаться пленённым. Он чувствовал себя так глупо, и в то же время никогда он не представал в собственных же глазах таким невообразимо опытным, терпеливым и почти, почти, почти мудрым. От мудрости он был далёк всякий раз, когда думал о своём сожителе с любовью, а иначе думать он не мог. Сквозь толщу капель, бьющихся потоком, ударяющихся о тело и керамику душевой, послышалось тихое пение: сбивчивое, тонкое, с плывущим мотивом. Брови мужчины поползли вверх, а в глазах защипало, губы его сперва исказились в слабой улыбке, но после он их сжал и почувствовал, как вместе с тем сжалось и его сердце. — Господи, — дрожаще выдохнул он, и голос его сорвался на высокий надрывистый скрип. — Господи... — повторил он, закрывая лицо руками. Он промял глазные яблоки и посмеялся над самим собой. Нельзя позволять себе слабость, когда в тебе черпают силу. Может, он слишком многое о себе возомнил. Может, он недооценил ангела, который, конечно, конечно-конечно, не дивное созданье с воздушными чертами и хрупкой душой и, конечно, никакой он не ангел вовсе, и, может, человеческого в нём больше, чем в любом другом. Конечно, всё это так глупо, но, выходит, только в одном доктор ошибся: человек, он человек. В остальном всё его душещипательное предчувствие неизбежности вовлечения его души в чужую было правдиво так же, как и предчувствие непревзойдённости и абсолютной близости этой души. Непревзойдённости, разумеется, с принятием всей её изувеченности и такой очаровательной неидеальности. Всё его иррациональное влечение, внимательность, коей он прежде не замечал за собой, вся неожиданно безудержная страсть и непреодолимая тяга теперь сводились к одному такому простому слову, пусть оно покажется громким, пусть он покажется глупым: любовь. Шипение потока оборвалось, зашуршало полотенце, шлёпнули босые пятки по кафелю, щёлкнул замок, и пахнуло свежестью и жаром. — Деннис, — позвал Робинавич, быстрее поднимаясь на ноги. — как ты? Уитакер был смешно укутан, на завитках, увивших его лоб, дрожали капли, щёки его зарумянились, взгляд замутнён. Мужчина потянулся к нему, желая проверить, есть ли жар, но юноша отшатнулся, и тот вернул себе руку. Студент разомкнул губы и провёл языком по нижней губе, прежде чем заговорить: — Я много думал. Там, в душе. — он медленно повёл носом в сторону, не отрывая своих полуприкрытых глаз от чужих. Во взгляде его что-то изменилось, он, пошатнувшись, схватился за стену. — И много понял. Доктора кольнуло предчувствие. — В какой воде ты мылся? — когда Уитакер нахмурился, продолжая молчать, врач повторил. — Вода, Деннис, в какой воде ты был в душе? Температура, понимаешь? — Чтоб обжигало, — качнув головой, наконец произнёс он, и речь его была смазанной, невнятной, язык заплетался. — больновато и... жарко. Робинавич тихо, отчаянно простонал, слегка согнувшись в коленях. Катастрофа. Ведь он просил — главное, не в кипятке. Ему следовало отбросить свою симпатию и прочие отговорки, просто взять и по-хорошему вымыть интерна в прохладной водичке. — Ну зачем делать себе больно, а? — произнёс он мягко, стараясь, чтобы в голосе не сквозила тревога. — Не тошнит? Может, хочешь... — Доктор, вы меня совсем не слушаете. Говорю, я много думал, мне нужно вам многое сказать. — Да, ты всё скажешь, давай только оденемся и... точно не тошнит? Уитакер закатил глаза и выдохнул. Держась за стены, он направился в гостиную. В глазах не просто плыло — горизонт заваливался так часто, словно он находился в каюте корабля во время шторма. Позади себя он чувствовал тепло чужих рук, не смеющих лечь ему на плечи. — Садитесь, доктор. — приказал он. Робби оглянулся, посмотрел на серьёзное выражение студента и нерешительно стал опускаться на кресло. — Не сюда, — Деннис в повелительном жесте вальяжно указал на разложенный диван и, дождавшись, когда мужчина послушается, несдержанно сглотнул. — Смотрите на меня. Видите? — Смотрю, — одними губами произнёс Майкл. — вижу. В следующую секунду юноша медленно распустил полотенце, и оно слетело на пол. Врач успел ухватить взглядом лишь освещённый торшером силуэт, прежде чем опустить веки. — Нет, не закрывайте глаз. Смотрите. — Оденься. — послышался вздох, а за ним шуршание. Слишком быстро. — всё? — Всё, — шёпот раздался у самого уха, холодные руки легли на предплечья, заставляя напрячься. Открыв глаза, Робби столкнулся с небесными омутами, точеными очертаниями плеч, такой мягкой на вид грудью, подтянутым животом и... — Деннис, — он не стал повышать голос, не сорвался с места. Лишь приковал внимание к чужим глазам и во что бы то ни стало не опускал взгляд ниже. — замёрзнешь. Студент выгнул бровь и, медленно приблизившись, подул на ушко доктора. Тот вздрогнул, но не шелохнулся. Раненое колено упёрлось в чужое бедро, а пальцы, юркнув на секунду под ворот футболки, взметнулись вверх и очертили линию роста волос на затылке. — Вы, верно, правы, доктор. Я с мороза. Вы знаете, было, наверное, глупостью сбегать голышом, просто я так много понял. Я всё должен вам сказать. Только слов, боюсь, не подберу. — как только юноша оторвался от мужчины, тот облегчённо выдохнул, но то и дело взгляд его невольно возвращался к силуэту, скрываемому за старой футболкой, просвечивающей в мерцанье ночника. Когда Уитакер оделся, сел рядом, сцепив между ног руки в замок. — мне тяжело соображать. И говорить. — Можем помолчать. — Да? Вам неинтересно знать? — Что именно? Деннис пожал плечами. — Где они трогали меня. — О... — Майкл поперхнулся. — они? Их... их было... несколько? — Совсем немного. И не сразу. Я покажу, вам интересно? — Деннис растерянно улыбнулся, но потом склонил голову на бок, сводя брови. — Ну, что же вы, доктор. Вам грустно? Робинавич же не нашёлся, что ответить, и стоило ему открыть рот, как глаза обожгло, и вместо слов вырвался у него хрип. — Бедненький мой, — жалостливо протянул мальчик и, что важно, в голосе его не было ни иронии, ни насмешки, ни жалости в привычном её понимании. Он со всей искренностью потянулся к врачу, обхватил его лицо обеими ладонями и уложил себе на коленки. — Ложитесь-ложитесь. Бедный, бедный мой доктор, так устали, так намаялись. — он трепетно гладил его по голове, словно большого сторожевого пса. — Вам нужно почаще отдыхать. Вот так, у меня на коленях. И ни о чем не думать. От этой неожиданной заботы и от всего этого ужасающе нелогичного несоответствия Майклу сделалось хуже. Ему было неясно, и пытаться что-либо понять сейчас он был не в силах так же, как и противиться происходящему. Поэтому он забросил ноги на матрас, поджал колени и позволил этому созданию убаюкивать его. Он не знает, сколько это длилось, но готов поклясться: отдал бы всё, чтобы каждую ночь он встречал, лёжа на этих белых коленках. — Это неправильно, — наконец выдохнул он, возвращая голосу плотность. — Что неправильно? — Всё. А конкретно сейчас — то, что ты делаешь. Это я должен... — он уж было хотел встать, но юноша силой уложил его обратно. — Никому вы ничего не должны. — произнёс он мягко, словно усмирял непоседливого мальчишку. — Достаточно хотеть, а то, что надо — это другое... — Рад, что ты это понимаешь, но... — Но вы столько для меня делаете. Столько мучаетесь. Это несправедливо. — Несправедливо то, как жизнь обходится с тобой. — с этим словом он поднялся, — и без продыха только топчет тебя и гнетёт. — он переложил Уитакера, укрыл и, кажется, направился к выходу. — Не уходите! — завопил Деннис, хватая его за руку. — Прошу. Побудьте со мной. — Тш-ш, я не ухожу, я здесь, я просто за водой. — Робби тут же сел рядом и погладил его по голове, накрывая чужую руку своей. — Она здесь, даже уходить не надо. Смотри, — он продемонстрировал подготовленный заранее кувшин и кружку. — будешь? — Не уходите, не уходите, — студент вырвался из пелерин и набросился на мужчину. Он навалился на него, обвил поясницу ногами и обнял за шею, прижимаясь носом в изгиб. — не уходите. — повторил он тише, и Робинавич, опешив, стал гладить его по спине и шептать слова успокоения, пока интерн вторил ему маниакальными бессвязными мольбами быть рядом. — Я здесь, — доктор прижался губами к его макушке, даже не придав этому действию значения, — до чего же оно казалось сейчас нужным, и даже мимолётный лёгкий поцелуй к собственной щеке он сперва оставил незамеченным, пока он не повторился ещё, а потом ещё и ещё. Уитакер целовал его быстро, воздушно, мягко. В скулу, в бороду, шею, пока не добрался до уголка губ. — Деннис. — оборвал его врач. — Всё, слезай. — он взял его под мышки и приподнял, но тот почти закричал, цепляясь за его одежку, плечи, даже уши. — Тебе нужен сон, так что отцепляйся и лезь под одеяло. — Нет! — он прижался к груди и застонал от отчаянья. — вы что, тоже не считаете меня красивым? — Во-первых, что значит «тоже». — напрягся доктор, прикидывая, кто мог такое сказать его м... «Боже, Робби, прикуси язык, он не твой» — перебил он сам свои мысли. — Я не считаю... — Плохо. — А что «во-вторых»? — Во-вторых, я считаю. — вздохнул он, откидываясь немного назад, чтобы взглянуть на юношу на расстоянии. — очень. Ты... очень красивый, Деннис. Ты, наверное, не представляешь насколько. — Тогда возьмите меня? — Уитакер вновь накинулся на него с неловким поцелуем теперь уже в правый уголок нижней губы, и мужчина зарычал, хватая его за предплечья и слегка встряхивая. — Вам можно. Доктор, вам всё можно, ну же, отпустите меня... Только вам, только с вами... — Приди в себя. — голос сорвался, прозвучал резко, низко, хрипло. Ему пришлось прочистить горло, но это не помогло. — И слезь с меня. — Я совсем вам не нравлюсь. — заскулил Деннис. — дайте отблагодарить вас, я просто отблагодарю. — Пиздец, — усмехнулся тот. — увлёкся благотворительностью, Уитакер? Может, ещё оформишь за меня пособие на погребение? Студент закрыл лицо руками и завыл, громко, сдавленно, бормоча, что не это имел в виду. Робинавич хотел воспользоваться моментом и скинуть его с себя, но почему-то не смог. Вместо этого он прислонился лбом к пальцам, в щели между которыми виднелось очертание зажмуренного и покрасневшего века. — Если хочешь отблагодарить меня, просто скажи «спасибо», мне будет этого с головой достаточно. — Спасибо, — простонал интерн и, отняв руки от лица, снова припал губами к щекам, лбу, носу... — Молодец, только хватит целовать меня. — Но я хочу. С ними не хочу, а с вами хочу. — Ты пьян, в курсе? — Вполне. Но я весь день о вас думаю и говорю, и все мне говорят о вас, и вы везде, даже когда вас нет — вы есть. Вы пришли, я вас ждал. И когда Тони был, я, кажется, думал о вас. Правда, я не вру. — А этот... Тони... что делал, когда ты думал обо мне? — А, — немного помолчав, он почувствовал, как паника начинает душить, мысли спутались. — я понял. Вы думаете, я... грязный, да? Клянусь, нет, он ничего... Ничего, я... это я сам, вернее, ничего мы не... Доктор, скажите, разве я красивый? Это было глупостью сбегать, вы знаете? Не от Тринити, от неё я бежал правильно... Хотя что я говорю. Я искал Бога, а нашёл Кевина. Он как вы, только совсем другой, он... Зачем, зачем я ему столько сказал, а вам не могу... Вы знаете, я сейчас, кажется, хотел бы... В общем, поцелуйте меня, хорошо? Пожалуйста. Я должен проверить. Кое-что. Не могу сказать, что. Но клянусь, я не грязный, пожалуйста, я не плохой, Майкл, прошу... «Грязный» — повторил про себя Робинавич. Господи. Глупый. — Тише, ты сейчас не там, Деннис, ты сейчас здесь, и тебе не нужно думать, что... — Майкл, — перебивает интерн, — я дурак. Я всё время делаю... глупости. У меня кружится голова, и я ничего-ничего не понимаю. И всё из-за меня, я один виноват, доктор, ну же, скажите, что я всё сломал, что это моя вина, что я... я... — он задышал часто, поверхностно, сжимая в кулаке ткань потёртой футболки на груди. Робби, нахмурившись, осторожно взял чужие пальцы, разжал их, поднёс к своей щеке, провёл по щетине, оставил лежать на скуле, постарался поймать зрительный контакт, но юноша сконфуженно избежал его. Тогда врач взглянул исподлобья, склонил голову и так, пока наконец голубые омуты не обратились к нему. Когда улыбка тронула губы мужчины, у глаз обнажились морщины, он выдохнул и соприкоснулся с ним лбами. — Деннис, ты не виноват и ничего ты не сломал. А если сломал, то починим. Я многое хочу тебе сказать сейчас, но всё, что сейчас нужно, — это не услышать мои слова, не получить советы и никакие не поцелуи, а положить голову на подушку, — он провёл по светлым завиткам на затылке, слегка ероша их, — закрыть глаза и уснуть. Утром тебе будет легче думать, сейчас ведь тяжело, да? — ласково проведя по зарумянившейся щеке, он дождался кивка. — Вот, завтра будет легче, и, я обещаю, мы будем говорить столько, сколько ты только захочешь. Договорились? — его брови дрогнули, когда юноша расплылся в череде отчаянных благодарных, но таких далёких и неосмысливающих кивков. — Майкл! — жалобно протянул студент, вытягивая руки в объятии, и вновь попытался прижаться, приластиться, поцеловать. — Всё, понял, на боковую... — Мужчина подхватил его и, издав какой-то надрывистый «оп», всё-таки уложил в постель. — Вы куда? — в глазах отразился неподдельный страх. — Здесь, я буду на кресле, рядом. Засыпай. Уитакер хотел возразить, хотел умолять быть ближе, но лишь в последний раз сжал кулаки и, буркнув что-то неразборчивое, юркнул под одеяло. Робби наблюдал, как светлые брови встречались у переносицы, взметались вверх, разглаживались и вновь хмурились. От ресниц тянулись длинные тени, они легли на щёки дрожащими полосами и почти коснулись губ, которые то искажались в недовольном полумесяце, но бегали в безмолвной тираде, то поджимались и розовели сильнее. Он смотрел на сложенные в лодочку потрескавшиеся от мороза ладони, на выглянувшую из-под пелерин коленку, что покрылась бордовой сухой корочкой. Смотрел и не мог унять бешеное сердцебиение. Ему хотелось знать всё, знать больше, чем ему дозволено знать, однако он не согласен услышать то, чего Уитакер не был бы готов ему сказать в трезвом рассудке. Право, сейчас его переполняло куда больше желаний, чем он мог бы вытерпеть. Они, конечно, фонили и раньше. Сколько раз он обрывал себя на нестерпимом рвении прижаться губами к любому открывающемуся ему участку тела юноши, сколько раз хотелось ворваться в комнату, наброситься или, нет, просто упасть к ногам и ждать, сколько раз он представлял, как разрушит стену, возведённую между ними, — метафорическую и буквальную. Ведь как ничтожно мало стояло между ними и в то же время слишком много. Много лет опыта, разность менталитета, культур, в конце концов вероисповеданий. Кажется, в этом вопросе Бог был сильнее религиозных недоразумений. Намного сильнее. Кем вложена эта любовь в старую душу, кем? Деннис Уитакер. Само имя вызывает мурашки. Деннис — не самое, по его мнению, красивое имя, Майкл никогда бы не подумал, что сможет произносить его с таким благоговением, вдыхая нежность в каждую букву, выговаривая каждый звук с таким упованием и наслаждением. За этим именем теперь стояло нечто феноменальное: от предчувствия до действительности. Робби благодарил интуицию за то, что сперва принял человека за ангела, а после разглядел в ангеле человека; с первого взгляда узнал в пациенте коллегу, а в молодом дивном создании — такого же мученика, каким он видел себя сам. И когда он представлял, что в этом удивительном человеке кто-то разглядел лишь лёгкую наживу, к горлу подкатывал ком. Как можно? В его Деннисе, в его интерне? Для них он, должно быть, никто, а для него — всё. Он не преувеличивал, всё вокруг схлопнулось в одну маленькую точку с голубыми глазами и шрамом на носу. И сейчас центр вселенной лежал на его старом диване. И за этими мыслями, которые заставили его откинуть голову на спинку кресла, закрыть глаза, забыться, разумеется, последовал страх: «А если бы Дана не пришла ко мне? Если бы я не стал её подвозить, не свернул на ту улицу, а после, услышав крик, решил, будто мне показалось? Или если бы это случилось хотя бы минутой позже, одной маленькой крохотной минуткой — что тогда?» Каким они увидели его? Каким раскрыли для себя и, быть может, для него же самого? Робби знает, что не должен мыслить подобными категориями, знает, что если шагнёт на этот тонкий лёд, то выберется только когда труп его хладным изорванным куском ударится о берег в нескольких милях от полыньи. Он бы с удовольствием размозжил себе череп за те мысли, из-за которых подступала тошнота, а в штанах нежелательно теснело — слегка, ненавязчиво, но весьма ощутимо. Вдруг мимолётное касание обожгло маленький участок его ноги и отдалось жаром по всему телу. Ведомое расплывающимся по телу спазмом, касание проследовало за ним: выше, по икре, под коленом, вдоль внутренней стороны бедра и наконец сомкнулось там, где каждый пройденный этими руками дюйм отдавался пульсацией. — Деннис, — выдохнул доктор и не узнал собственного голоса. Руки цепко провели по стволу, и тот стал тверже. — Деннис, прекрати. Уитакер же лишь стал водить по ширинке, щупая и оглаживая. — Ого, — выдохнул он и, сжав пальцы у основания сквозь ткань, лукаво улыбнулся. Робинавич закрыл глаза и надрывисто выдохнул. — я боялся, что у вас могут быть с этим проблемы. — Что? — дезориентированно вскинул бровями мужчина. — О Боже, Деннис, нет, ты... — Всё в порядке, Майкл, — он уже игрался с бляшкой ремня, дёргая ремешок. — просто расслабьтесь. Заведующий отделением уж было хотел что-то возразить, но, почувствовав настойчивую хватку, изо рта вместо протеста вырвался гортанный глухой рык, и всё его нутро содрогнулось. — что... — он прочистил горло. — что ты хочешь сделать? Интерн поднял на него две улыбающиеся голубизны и, прижавшись щекой к ширинке, многозначительно хохотнул. — А вы не понимаете? — выдохнул он. Конечно, понимает. — И ты правда решишься? — голос прозвучал чужим, низким и отчего-то печальным. Смоль разлилась в янтаре глаз, когда юноша у его ног кивнул и дёрнул молнию. Неясное выражение застыло на лице мужчины: губы приоткрыты, будто в них замерли слова, брови приподняты, глаза затуманены. Мысли крутились под натиском пальцев, о которых доктор, кажется, только и мечтал, член твердел. Предвкушение ощущения горячего рта вокруг ствола казалось слишком отчётливым и ярким. Они не разрывали зрительного контакта. Мурашки прокатились по спине студента, слюна стала вязкой, в животе разлилось тепло, лёгкие сдавило. Дрожь одолела пальцы, оттягивающие резинку белья. Осязая белый ворох ковра, стопы подрагивали и ёрзали, в то время как колено рассекала жёсткая обтянутая толстой нитью выступающая граница ковра, оставляющая красные следы поперёк засохшей красной корочки. На секунду перестало существовать всё, кроме пульсирующей боли в раненом колене и бьющегося в висках сердца. Застланные одурманенной пеленой глаза словно перестали видеть, веки стали казаться тяжёлыми, во рту было жарко и горько, скулы свело, и почему-то стало как-то странно. Не больно, нет. Пусто. По перепонкам мазнул тёплый хриплый голос, который прозвучал ровно из-под воды: — Деннис, — врач взял его под мышки и потянул вверх. — давай, вставай. Уитакер поднял голову, и лицо его отражало некое пробуждение. Оторвавшись от земли, он издал какой-то смазанный звук и тут же, словно придя в себя, потянулся к наставнику. Ноги подкосились, он их, верно, и не пытался напрячь сейчас, он лишь желал забраться на кресло: ближе, ближе, ближе... — На ноги. Вставай на ноги. — Прошу, прошу... — Ложись спать, иначе ты опять будешь... — Не буду, клянусь, не буду! — светлые брови дрогнули, сомкнулись и поползли вверх. — прошу. Курирующий практику уронил голову, протяжно выдохнул через плотно сжатые губы и, покачав головой, вновь посмотрел на интерна. — Ладно, — наконец бесшумно вымолвил он, будто надеялся, что его слова останутся неуслышанными. — иди сюда. — Робинавич рывком притянул к себе интерна, усаживая его к себе на колени лицом к лицу. Тот сразу, обвив его всеми конечностями, прижался грудью к чужой. — вот так. — Майкл, голова кружится, — Уитакер провёл кончиком носа по шее, уткнулся им в воротник и, пытаясь вернуть голосу силу, прокашлялся, но тщетно. — ух-х-х, очень кружится... — Кружится, конечно, кружится. — доктор беззлобно усмехнулся и стал гладить юношу по макушке, затылку, завиткам, упавшим на шею... — не нужно было столько пить, малыш. При всём своем притворном спокойствии Робинавич слезно боялся того, что его интерн упадёт в припадке с пеной у рта или ещё хуже, но он точно знал, что это не отсроченная субдуральная гематома или что-то ещё настолько веское, чтобы везти в госпиталь человека, которому при больничном освещении, криках и прочем стрессе станет только хуже. Он это проверил, как только они перешли порог: прижал к стенке, посветил в глаза фонариком, проверил зрачки на симметричность, попросил высунуть язык и продемонстрировать силу рук, задал пару простых вопросов из курса средней школы — и плевать, что ответы были неверными, главное, что-то да и соображает. А здесь «пациент» будет в полном порядке. Тишина, тёмная комната и контроль главврача — что может быть надёжнее? Сейчас он даст ему феназепам, тот вырубится через час и будет спать, пока мозги на место не встанут. Если бы Майкл со своей домашней аптечкой не появился в жизни бедного студента, для того больница так и осталась бы домом, пристанищем и местом лиминальности спасителя и спасённого. Деннис хмурился и тёр глаза кулачками — тусклый свет торшера казался ослепительным. Сфокусировать взгляд на лице мужчины было той ещё задачей, от которой веко начинало подрагивать и несвойственная капризная раздражительность одолевала по природе стоического и готового к неудобствам ума. Поэтому он дрожаще выдохнул и вернул голову на чужое плечо. Доктор без лишних вопросов дотянулся до провода светильника и щёлкнул выключатель. Их сливающийся воедино силуэт погрузился в темноту. — Может, спать? — спросил доктор через несколько минут размеренных поглаживаний спины интерна всей шириной ладони. — Нет, — пробормотал тот, не поднимая покоящейся на груди головы. — у вас, Майкл, всё ещё стоит, а вы всё равно ничего со мной не делаете. Какого вы обо мне мнения? — Такого, что ни за что не будут делать с тобой ничего, о чём ты можешь пожалеть. — М-м, — студент качнул бёдрами, прижимаясь сильнее, и у Робби на секунду потемнело в глазах. — меня, видно, не может хотеть трезвый человек. — Так, хватит. — слишком резко процедил врач. — Я так понимаю, ты не успокоишься, пока я не поговорю с тобой, так? — пальцы сомкнулись на предплечьях, чтобы слегка оттащить от себя. Студент взглянул на мужчину из-под прикрытых ресниц и несдержанно закивал. — хорошо, давай поговорим. — «даже если ты ничего не поймёшь и не запомнишь» — добавил про себя доктор. — о чем? — Я вам расскажу. Всё-всё-всё. — Хорошо, «всё»... про сегодня? — Всё, что спросите! Только, пожалуйста, слушайте меня, слушайте... Робби не хотел. Не хотел, чтобы это произошло так, на пьяном духу и с комом в горле. Он хотел постепенно открывать для себя того, кого полюбил. Медленно, плавно, без резких движений. Но он боялся, что никогда больше не представится такой шанс. Никогда больше это создание не будет дрожать в его руках в готовности открыть себя. Был ли он честен ещё с кем-нибудь хоть однажды? Понимайте этот вопрос двухсторонне: был ли Робби, был ли Деннис. И первый ли Майкл человек, кто услышит следующие слова? Он хочет быть первым. Но как он боится этого, как ему страшно понимать это. Уитакер рассказал. Как и обещал, всё-всё-всё. Ему даже не потребовались вопросы наставника, слова полились сами, будто кто-то пробил стену... стену, возведённую... кем? Он безмолвно наблюдал со стороны, как из его рта выливается одна история за другой. Путался, запинался, перебивал сам себя, в то время как доктор ни разу не вымолвил ни единой реплики, только кивал изредка, хмурился и издавал звуки, похожие на придушенный прерванный на корню рык. Деннис начал издалека. Он рассказал, как, будучи ребёнком, нашёл в молельной комнате свою бабушку, у которой оторвался тромб. Рассказал, почему боится высоты, почему избегает высоких деревьев, верёвок, ремней и почему не любит плавать. Рассказал, что Самуэль, как только стал совершеннолетним, добродушно угостил младшего брата сигаретой, а потом, всунув в карман его джинсов пачку Winston, сам и доложил родителям. Рассказал, почему после этого случая у него опухли и саднили пальцы обеих рук. Рассказал, что учителя музыки, кто был единственным другом мальчика, перевели из гимназии в другое учреждение, а тот и не успел попрощаться. Рассказал, наконец, как он бросил теологический и один, не заручившись ни поддержкой, ни деньгами, отправился в Питтсбург, как остался бездомным, как выживал. Из рассказа становилось ясно, насколько студент не приспособлен к большому городу, его жителям и специфике. Из чего и следует неспособность противостоять ни острому юмору коллег, ни фабричному алкоголю, ни таким, как Тони или Кевин. Или, мать вашу, Кити, честь ей и ебаная хвала. Одно странное дело — за все эти долгие минуты не было названо ни одно из пережитых им чувств, эмоций. Не было ни рефлексии, ни взгляда, ни критики. Словно Деннис — пучок нервов, реагирующий на внешние раздражители, но не дающий им никакой оценки. Он не говорит о том, что думал в тот или иной момент, не пытается этого понять и сейчас. Он просто впитывает и отражает. Переживает, но не делает выводов, оценочных суждений, не жалеет себя и не судит других. При всей этой атрофированности восприятия, причины возникновения которой Майкл не выяснил (но это только пока), Деннис оставался чрезмерно эмпатичным человеком, прогоняющим через себя чужие эмоции, словно они могут заменить ему его собственные. Но когда заговорил он о событиях сегодняшнего вечера, в душе его, кажется, впервые оживилось что-то настолько конкретное и громкое. Первым чередом у него шла мысль о том, что его — неказистого, каким он себя считает, человека так сильно и неотступно захотел другой человек. И не женщина, мужчина. Что-то непозволительное и далёкое. Запретное, о чём он и думать себе не позволял. О своём теле и воспользованности он задумывался совсем немного, словно это ничего и не значило, при этом в вопросе любви он уверял, что статус «тронутости» характеризовал его и перечёркивал все прочие качества и детали биографии. Будто вся его жизнь теперь сконцентрирована в этом отрезке, им же и ограничена. Эдакий товарный знак. Статус. Новое лицо. Крест. — Знаете, что он делал? Я всё же могу... показать, вы хотите? — не дожидаясь ответа, Деннис оживился и стал водить по собственному телу: вверх, вниз, охватывал круговым взмахом отдельные части, правее, левее, и сначала... Параллельно он рассказывал даже те моменты, которых не помнил, и когда слова о неизвестных ему происшествиях рождались в голове, он забывал их через секунду после того, как они срывались с его уст, и вообще он себя будто не слышал. Он говорил безо всякого зазрения, словно говорил о несуществующем и никоим образом не касающемся его деле, и лишь когда видел, как меняется в лице его наставник, неясная печаль так сильно сжимала лёгкие, что голос начинал дрожать. — Боже, что? — впервые за рассказ подал голос доктор. — на крыше? — Кто? — не понял юноша. Словно говорил в авто-режиме и сейчас включился. — Ты только что говорил о том, как выбрался через окно и... — А!? — он насупился. — не помню, ничего не помню... Вы меня сбили с мысли. И это был не конец. История казалась бесконечной, и с каждой минутой Робинавичу делалось хуже. И самым тяжёлым было не то, что произошло — хотя это безусловно болело у Майкла, словно это случилось с ним самим, — а то, как это видит Уитакер. И, разумеется, не было испытания ужаснее, чем слышать все эти гадкие слова без возможности сказать «люблю». Завершив рассказ, Деннис с незнакомым ему жаром принялся размышлять, и рассуждения его были столь запутаны и противоречивы, вдоволь переполненные запинками, скачущими мыслями и обрывками невнятных фраз, что вскоре доктор совершенно перестал разбирать его речи. Но он слышал его слово. Оно витало за пределами звуков и букв, где-то вне этой категории. Может, оно звучало в тишине, может, узнавалось в глазах, может, Робби слишком хорошо выучил своего соседа и теперь понимал его без ... — примерно вот так. — Прекрати, — прохрипел мужчина и тут же прикусил свой язык. Он не хотел затыкать его, не хотел. — прошу тебя. — Почему? — искренне не понимал юноша. Он взял в ладони склонившееся лицо доктора и ахнул. — Майкл, вы опять...? — Не надо, — он хотел спрятать лицо, но студент ему не позволил, удерживая в своих руках. Проведя по щетине белыми пальцами, юноша скользнул ими по горячей мокрой щеке и прижался лбом ко лбу. Теперь, когда их лица разделяли только носы и ещё что-то такое же незначительное, застеленные пеленой слёз карие глаза окончательно расфокусировались, и расплывшиеся голубые омуты напротив стали занимать всё пространство, ничего не оставляя за собой. Его губы дрогнули — то ли в попытке сдержать болезненный стон, то ли от желания поцеловать. В расплывшейся картине, коей любовался Робби, появились очертания улыбки, такой робкой, такой слабой. — Плакать можно, — прошептал Деннис. И что-то взорвалось. Заведующий отделением выбрался из нежных рук, обнял студента за поясницу и, притянув его к себе, уткнулся макушкой в грудь. Глаза щипало, горло сдавило так, что любые попытки что-либо сказать заканчивались тем, что из него вырывались сдавленные и совершенно неразборчивые звуки. Похолодевшие кончики пальцев пробивала дрожь, в груди ныло. А Уитакер продолжал гладить спину мужчины, слегка покачиваясь на месте. Он видел, как человек, ставший для него домом, наставником и образцом во всём, сейчас трясётся, и что-то его кольнуло. Лицо его исказилось, и казалось, что он сейчас расплачется. Какое бы облегчение его ждало. Робби не мешал, он даже опустил голову, зная, как тому это тяжело. Застрявший в горле ком перекрыл кислород, студент стал тяжело придушенно хватать ртом воздух, стал красным от невозможности выдавить ни единой слезы. А хотелось рыдать. Навзрыд, громко, без стыда. Но вместо всхлипов вырвался протяжный тонкий скулёж, и он закусил губу, оставляя надежду. — не могу. — беззвучно выдавил он, и голос его сорвался, стал сиплым, лишённым всякой опоры. — не могу... — повторил он, и слово больше походило на вой. — Ничего, — подал голос Робинавич, и его почти не было слышно. — не мучай себя. — Майкл, вы... — Ты, — выдохнул он и, наконец выпрямившись, попытался улыбнуться, но получилось криво. Застывшие в глазах слёзы упали, когда он отчего-то усмехнулся, свёл брови и огладил лицо интерна. — давай на «ты», хорошо? Я... я, думаю, что я достаточно знаю о тебе и мы... — Да, — согласился Деннис. — да, Майкл... ты... — он сощурился в попытке найти слова и вместо этого стал медленно водить ладонями по плечам, шее и затылку доктора, словно без этого он не испытывал под ногами почвы. — Я хочу кое-что сказать. — Робби оборвал его мысли, оставив в голове только тишину и ожидание. — Я не знаю, запомнишь ли ты хоть что-то, но я могу повторять тебе это столько, пока ты не усвоишь это. Хорошо? — он дождался кивка. — Хорошо, тогда... Деннис, то, что произошло, это, возможно, тяжелее, чем всё, с чем ты сталкивался прежде. Мне кажется, ты даже пока что не до конца понимаешь, что произошло. Потому что никто тебя не ранил, никто не связывал или вроде того, как будто вообще ничего плохого не случилось, а в итоге ты всё равно якобы плохой. Так? С тобой не очень хорошо обращались в семье, и тебе пора это признать. Ты жил без еды и дома, тебя сбила машина, и ты до сих пор страдаешь от последствий. С тобой постоянно происходят вещи, которые должны были привести тебя в больницу как пациента, и в итоге ты им стал только тогда, когда отправился в больницу как медик. Давай называть вещи своими именами: сегодня произошло насилие, верно? — Но... — Тихо. Слушай меня. Это было насилие. Ты знаком с психологическим насилием, знаком с физическим. И сексуальное — это такое же насилие, как и любое другое. Только ты не можешь о нем рассказать родителям, да? Было бы неудобно им говорить о таком? Коллегам тоже, ты не можешь сказать, почему ты сегодня такой задумчивый и почему тебе нужен выходной. Может, не сможешь даже друзьям. О таком говорить тяжелее, чем о том, что на тебя наехал авто, не так ли? Даже если ты сам бросился под колёса, никто не скажет, что ты виноват. Даже если тебя принудят и ты своим же ртом скажешь «хорошо, я брошусь на дорогу», никто не осудит. Пожалеют даже. Как минимум потому что есть закон, и закон на стороне пешехода. Этому учат с детства. А тому, что если ты сказал «нет», значит, человек не вправе тебя трогать — этому не учат. Тебя никто не бил, никто не кричал на тебя, и из-за этого ты думаешь, что ты виноват? Думаешь, это их оправдывает? — Может, для них это норма, и я просто не смог дать понять... — Деннис, — мужчина закрыл рот рукой, провёл ею по глазами и, помолчав секунду, продолжил. — Это не какая-нибудь конференция или заседание суда, где ты должен доказывать, что чувствуешь, кладя руку на Библию. Это не соревнование на убедительность. Никто не должен искать скрытых посланий. Норма для них? Пусть трахают тех, для кого это норма. Извини за грубое слово, я не... — А если... — Деннис что-то буркнул неразборчиво. — Что? Чуть громче, пожалуйста. — А если, ну... они были. — Кто? — Скрытые... — интерн метнул взгляд на доктора, но тут же опустил. — послания. — О, — Майкл нахмурился. — ты имеешь в виду желание? Если ты хотел этого, но при этом ты вроде как против? Деннис сперва замер, потом медленно, неуверенно кивнул. — Ну и что, блядь? — То есть? — Скажи мне, детка, чем ты думаешь — мозгами или членом? — повисло многозначительное молчание, и Робби слегка повысил голос. — Отвечай, чем ты думаешь? — М... мозгами? — Ты меня спрашиваешь? — Мозгами! — Ну так и кого заботит, что ты там подумал чем-то там, кроме как мозгами? Я, может, тоже много чего хочу, но у меня есть моральное право и какое-то там понимание этических норм, последствий и всякое такое. Ты молодой, конечно, тебя возбудить как два пальца обоссать, но разве это даёт какому-то долбоёбу право брать на себя ответственность за физиологию без твоего чёткого и трезвого согласия? Скажи мне, Деннис. — Не даёт. Никакого права. — закивал студент и зачем-то поцеловал мужчину в щеку. — Умница. Послушаешь меня ещё? Или пока хватит? — Хочу вас слушать. Тебя. Хочу тебя слушать. — Очаровательно. Я хочу, чтобы ты понимал: ты не грязный. Вообще забудь об этом, ладно? Не мысли такими категориями, я не представляю, где ты взял это. Ты человек с желаниями и границами. Твои желания не порочат тебя. Они делают тебя живым. Ты можешь быть желанным твоим любимым человеком, и это прекрасно, но когда границы нарушаются чужими, это говорит плохо ни в коем случае не о тебе, а о том, кто их нарушил. И сегодня ты стал жертвой... — Нет, — резко перебил его Уитакер. — я не жертва. Не хочу быть жертвой. У меня есть голова на плечах, я сам, я не жертва. — Тише, нет ничего плохого в этом слове, нет? У жертв терактов, ДТП, болезней и прочего тоже есть мозги, но очень часто плохие вещи не зависят от нас. Мы не можем быть в силах предотвратить все беды. Ты можешь быть первоклассным водителем, но всё равно попасть в аварию. Ты думаешь, что если будешь внимательнее, то спасёшь себя от повторения этой истории. Но это не всегда зависит от того, насколько ты хорошо себя ведёшь. Ты не всесилен, так? — Всё равно. Не надо. Вам очень легко меня оправдать. Вы скажете, что нельзя приставать к пьяным, и ни слова о том, что я сам напился и... много чего другого. Я не хочу быть жертвой, Майкл, пожалуйста. Робинавич открыл рот, вдохнул воздух, задержал, прикусил губу, выдохнул и немного помолчал. Долгие минуты он размышлял, поглаживая Денниса, пока тот периодически совершал безуспешные попытки его поцеловать. Наконец им было прокручено в голове каждое услышанное сегодня слово, он убрал кудрявый завиток за ушко Уитакера, пригладил пару прядей и кивнул. — Хорошо. Ты не жертва, договорились. Тогда, если ты не чувствуешь переживаний на счёт того, что ты оказался в беде по чьей-то вине, а сам несёшь ответственность, то ты довольно беспощаден к себе. Тебе стоит быть таким же категоричным и к другим. Что думаешь? У Тони и у Кевина тоже есть голова на плечах, ты бы позволил себе такое же поведение, как у них? Я в этом сомневаюсь. И, да, хорошо, если ты считаешь, что ты не жертва и это не насилие, то что тебя тревожит так сильно? То, что они пытались воспользоваться тобой, или то, что ты, как тебе кажется, позволял им это? — Второе. — одними губами произнёс Деннис. — Тебе кажется, ты их спровоцировал? — Да. — И что твоя... потребность в тепле развязывает им руки? — Я не... — он хотел возразить, но, недолго думая, кивнул. — Если ты хочешь объятий, ты можешь получить объятия. Именно объятия. Если человек, который ищет секса, согласился обнять тебя, это не значит, что ты соглашаешься спать с ним. И ты не должен драться и кричать, чтобы донести это до него. Если ты хочешь поцелуев, это не показатель того, что ты хочешь зайти дальше. Ты даже не помнишь, как оказался в той комнате... Если ты девять раз сказал «нет» и на десятый согласился, разве это действительно твоё решение или всё же давление? И мне обидно, что именно из-за этого ты вдруг задумался о своей привлекательности. Я могу говорить тебе о том, что ты красивый. — Робби рассмотрел его и слабо улыбнулся. — Ты красивый. И очень-очень способный. В тебе есть намного больше, чем просто красота, Деннис. Первые лучи рассвета легли тонкой полосой на горизонт, и сумрачный свет застыл за шторами, излучаясь за ними. Он хотел спать, хотел забыть об этом дне. Но ещё больше он хотел, чтобы Деннис чувствовал, что Робби слышит его слово и оно значимо. — Но человек, — продолжил он, — видящий это, необязательно хороший. Я хочу, чтобы ты не боялся отказываться от чужого тепла, думая, что больше нигде его не получишь. Ты не останешься один, если будешь оберегать себя от дурачков. И ты... Господи. Ты не «плохой мальчик», когда ослушиваешься. Если я скажу тебе пырнуть Донни, и ты меня ослушаешься, вряд ли ты будешь считать себя плохим? Не всех нужно слушать. Слушать, мой милый, нужно себя. Ну, меня тоже, но только в особых случаях. — он поднял брови, и когда губы юноши исказились в неуверенной улыбке, усмехнулся. — У тебя всё будет, даже не сомневайся в этом. И... — он прикрыл глаза, набираясь сил, чтобы продолжать говорить. — человеку, которого ты однажды выберешь, крупно повезёт, малыш. Очень повезёт. Тишина в комнате была густой. Слушая Майкла, Уитакер подумал о том, что его голос он слышит как крылья жёлтых божьих коровок, которых они с братьями в детстве поймали в банку, сели все на корточки, солнце грело их затылки, пахло малиной, Деннис хмурился, прижимаясь губами к холодным коленкам, просто потому что они были у самого лица, а глухой трепет коровок, пробивающийся через толстое стекло, завораживал их, пока Итан, никого не предупредив, вдруг схватил банку и, задрав руки повыше, открыл её. И море жёлтых пятнышек устремились кто куда. — Я люблю вас. — прошептал Деннис. У Майкла, возможно, на одно маленькое мгновение остановилось сердце, потому что в глазах потемнело, и ему казалось, что он проваливается в воздушное и невероятно сладкое измерение, где не существует пространства и времени. — Тебя, — исправился юноша. — я люблю тебя. Робби хочет поцеловать его. Хочет сказать «я тоже», хочет обнять так крепко и не отпускать, говорить бесконечно нежные слова и любить, любить, любить... Но Робби должен снять с себя этого невозможно глупого балбеса, прочитать нотации про опьянение, бред, субординацию, должен повести себя как подобает старшему. И он сейчас точно скажет что-то очень мудрое и взрослое... — Глупости, — протянул он. На секунду на лице его отобразился мимический кошмар, и он прокашлялся. — ложись спать. — Я не хочу спать, Майкл, я хочу слушать тебя. И... мне просто нужно закрыть гештальт. Да блядь. Гештальт? Вот и любовь прошла. — Нельзя закрыть гештальт таким образом. — Если бы ты мог поцеловать меня... — Это так не работает. — То есть ты не хочешь? — Господи, Деннис, я не буду ничего с тобой делать. Ты ужасно пьяный и ты только что пережил попытку изнасилования — можешь спорить сколько хочешь, но это так. Ты не любишь меня, и ты меня не хочешь, и утром тебе будет за это стыдно. Ты просто хочешь снова пережить опыт, который тебя потряс, чтобы это перестало казаться чем-то настолько неизвестным и страшным. Или ты думаешь, что если ранить себя ещё больше, то новая рана перекроет старую? — Нет, я правда хотел бы... Я хотел, чтобы ты был на их месте. Я не испытывал возбуждения очень долго, пока ты не... — Это не касается меня, я и так узнал больше, чем ты мог бы мне доверить. Ты не соображаешь, что говоришь. Ты думаешь, что если сталкиваться с чем-то очень страшным много раз, то это станет привычным, что это станет нормой и перестанет болеть. Это не так, и, прошу, пусть этот ужасный день заставит тебя измениться не в эту сторону. Пусть хотя бы это заставит тебя наконец задуматься о своих чувствах, о важности своего мнения и воли, о том, что твоё тело принадлежит тебе, что если оно болит, то ты не ругаешь себя, а заботишься. Прошу, Деннис, начни же наконец слышать себя... — Я это сейчас и делаю. Правда. — уверял Уитакер, но и дикция, и сам голос по-прежнему были хмельными и смазанными. Робби, нахмурившись, медленно отрицательно покачал головой. — даже теоретически я не смог бы тебе понравиться? Скажите... скажи честно. — Деннис, избавь меня... — Честно. Подумай. Это просто сумасшествие. — Смог бы. — наконец признался Робби. — конечно, смог. — И если бы я был сейчас абсолютно трезв, то, возможно, ты бы...? — Студент дождался, когда тот, прикрыв глаза, кивнёт. — И ты можешь позволить мне делать, что я хочу? — Я не буду тебя трогать, Деннис, не пытайся меня уговорить. — Но я могу трогать тебя? — Если ты всё сделаешь сам, это сути не меняет. Мы не будем спать. — Нет, а просто... просто трогать? Не спать, — Деннис нетерпеливо поцеловал его в щеку, в висок, почти добрался до губ, но ему перегородили путь рукой. — просто там уже всё болит, а у меня с этим проблемы... Ну, вы помните, я не всегда умею... отпустить себя. Конечно, Робинавич помнит тот телефонный разговор, помнит его дыхание и голос на трубке. И ещё он прекрасно помнит, как его это дико заводило, поэтому если они сейчас не остановятся, он просто боится за своё самообладание. Но не успел он принять решения, как Деннис, покрепче обвив его шею руками, прижался всем туловищем и стал тереться. — Даже через ткань... — шептал Уитакер на ухо. — с вами намного приятнее. Робби должен остановить его, должен снять с себя и уложить в кровать, но почему-то он замер и совершенно не может заставить себя пошевелиться. Кровь закипела в нем, стало жарко, а пальцы зудели от желания прикоснуться. — Вы возбудились, — в голосе сквозила улыбка, юноша оценивающе вильнул бёдрами и стал ёрзать на вставшем стволе начальника, продолжая при этом тереться членом о его живот. Робинавич шипел и сжимал заведённые вверх руки в кулаки. Он закрыл глаза, надеясь, что его подчинённый быстренько кончит в трусы и вырубится, но когда Деннис стал вылизывать его шею и постанывать, он понял, что это совершенно невыносимо. — Деннис, — прорычал он низко. — слезь. — Я ничего не делаю, прошу... — Деннис, — Робби схватил его за талию, желая снять с себя, и в эту секунду Уитакер, выгнувшись дугой и прижавшись задом сильнее, громко, почти наигранно и почти порнографически застонал, но мужчина поверил этому стону безоговорочно и быстро прибрал руки к себе. — Больно? — испуганно пробормотал он. — Говорили же, не будете трогать. — лукаво усмехнулся интерн и, оперевшись сзади ладонями о колени наставника, стал двигаться размашистее, увереннее, более откровенно. Теперь единственной их точкой трения стало возбуждение начальника, поэтому себя он стал гладить через ткань. Он сжал внутреннюю сторону бедра, как учил его Робби по телефону, потом поднялся выше, задрал футболку, оглаживая живот, грудь. — Хватит. — откинул Майкл голову назад и простонал, когда юноша выгнулся вперёд и, удерживаясь за плечи, стал тереться стволами. — Ещё... у-х-х... ещё немножко, Майкл... — Детка, правда, прекрати, я... — Очень хочу, только с вами... с тобой. — Уитакер, не прекращая ёрзать и скулить, состроил жалобную мордашку, взял в руки лицо мужчины и вновь, покрывая его воздушными поцелуями, стал пытаться поймать его губы. Робби невесомо, почти не касаясь, провёл по его лопаткам, утробно рыча, и когда он заглянул ему за спину, то невольно вспомнил слова Даны про «поджатый виляющий хвостик». Боже Господи, прости. — Я представлял вас, Майкл. — Уитакер провёл язычком по уголку губ мужчины. — Больше некого было? — Робби не верил. Может, студент путает профессиональное уважение или благодарность за спасение с симпатией. В конце концов, у него нет больше никого на всём белом свете. — Никого больше не нужно... — Прекрати, Деннис. — молил мужчина. — Пожалуйста, остановись. В этот миг, услышав мольбу, в Уитакере что-то щёлкнуло. — Я как Тони, — проскрипел он тихо. — Что? — не понял врач. — Я как Тони! — отчаянно выдавил Деннис. — Я растлеваю вас! — Ты меня... что? — Робинавич обнял его, отчасти чтобы скрыть лицо. Он знает, что это ужасно, тяжело, ни капельки не смешно, но он столько раз боялся, что его симпатия к Деннису зверска и неприемлема, что услышать это от его мальчика так странно. А мысль о том, что его милого интерна можно сравнить с кем-то вроде Тони, звучит абсурдно, он не смог сдержать улыбку. — Ты не растлеваешь меня, милый, успокойся. И ты снова перешёл на «вы». — Растлеваю! Я заставляю... тебя. И ничем не отличаюсь от него! Я ужасный, Майкл, я плохой, я очень-очень плохой и испорченный человек. Простите меня, я соберу вещи, я... — Не надо, ты останешься со мной. — наставник встряхнул его за плечи и понизил голос. — Ты не испорченный. Ты запутался. Опять же, тебя потрясло сегодняшнее, ты хочешь закрепить этот опыт. И, возможно, даже ты хочешь примерять на себя чужие шкуры, чтобы понимать, каково это, но на самом деле это совсем другое. Как минимум потому что ты ещё способен задумываться о том, правильно ли ты поступаешь. Даже в таком состоянии. — слова заканчивались, потому что он знает недостаточно, потому что рассказ Денниса был смазанным и запутанным, потому что для Майкла это сплошное и невыносимое испытание. Ему хочется верить в то, что это создание способно его полюбить. Но ведь это такая глупость. — Ты не понимаешь, что чувствуешь, у тебя произошла сексуальная революция. Серьёзно. Ты и не знал, что можешь быть таким, да? Но моё признание твоего ума выше, чем признание твоей сексуальности, ладно? Ты человек, Деннис. Не вещь. Не цепляйся за людей просто потому что ты им понравился. Разреши себе злиться, разреши себе чувствовать, разреши ненавидеть. Тогда все остальные ощущения станут честнее и ярче. Посмотри, ты залез на какого-то старика, чтобы доказать, что тебя всё ещё можно любить? — Робби, хохотнув, указал на себя. — Тебе нужен сон. Деннис слушал с сосредоточенным выражением, подняв нахмуренные брови и поджав нижнюю губу. Глаза слипались. — Меня можно любить? — тихонечко уточнил он. — Да, — закивал Майкл, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не наброситься с поцелуем и признанием в любви. — конечно, можно, детка. Деннис качнул головой, опустил взгляд, притих. Он снова стал теребить пряжку ремня доктора, а затем, уронив голову на плечо, прижался губами к шее и шепнул что-то ласковое. Кажется, что всё закончилось, если бы они не были всё ещё возбуждены до предела. Поэтому совсем скоро пьяный студент, словно ничего и не было, вновь стал тереться и бормотать что-то очаровательно неуместное. — Ох, это очень плохо. — беззвучно заключил Робби, когда Деннис взял его руку и направил вниз, туда, где было горячо, твёрдо и влажно. — Я думаю, в этот раз ты сможешь кончить без меня. — с этим словом он, схватив его покрепче, поднялся с кресла и двинулся к постели. — Ну уходи, Майкл, не уходи-не уходи-не уходи! — Уитакер цеплялся за него, стонал, бился, и всё же Майкл укутал его одеялом и теперь уходил. — Стой! Я всё понял, я больше не буду, только не уходи! — схватил он его за штанину. — Мы это уже проходили. Просто попытайся уснуть. — Прошу. Последний шанс. Я всё сделаю хорошо. — глаза его были невозможно отчаянными, но в них сверкнул хмельной лукавый огонёк. Робинавич устало опустился на колени перед ним. Как же скверно. Он ласково взял руку Денниса, поднёс к себе. — Ну что? — Деннис не терял надежды. — Bona nox, — тихо произнёс он, с невероятной тоской и нежностью прижимаясь губами к мягкой порозовевшей тыльной стороне ладони. Он с благоговением прикрыл глаза, медленно вдыхая запах его кожи, затем шумно и нехотя разорвал поцелуй и взглянул исподлобья, прежде чем покинуть комнату. — amor meus.