god, you won’t forgive me

На этот раз Майк знал, зачем он сюда пришёл. Ради Уилла. Почти всё, что он делал, было ради Уилла — будь то коленопреклонение на пыльном церковном полу или езда на велосипеде под проливным дождём просто чтобы извиниться. В первый раз, войдя в церковь, он наотрез отказывался думать об Уилле. Майк вытеснил его из своих мыслей, потому что только так он и умел справляться. Во время своего второго визита сюда он раз за разом молился за Уилла, перебирая чётки и шепча: «спаси его, спаси его, спаси его». Майк всегда знал, почему выбрал бы спасти Уилла вместо любого другого. Это знание проделало долгий путь: от чего-то, что совсем юный Майк даже не мог помыслить неправильным, до того, что Майк постарше запер глубоко в своём сердце, а затем до того, что нынешний Майк всего несколько минут назад ненавидел за само его существования. Теперь же, держа руку на уже приоткрытой церковной двери, Майк больше не находил в себе сил ненавидеть это. Когда Майк вошёл в эту церковь в третий раз, он ненавидел себя достаточно, чтобы молиться Господу, в которого едва верил. В тот третий раз Майк позволил бы самому Векне вскрыть своё сердце скальпелем — лишь бы затем тот зашил его целым и исправленным, избавив от гнили, из-за которой он так отчаянно желал то, что не должен. Но это никогда не было гнилью. Его сердце никогда не было неправильным, отвратительным или больным, потому что как это могло быть правдой, если он любил Уилла? Уилл не был больным. В нём не было ничего неправильного, и, если Майк любил его, значит, он и сам не мог быть неправильным. Просто не мог. Майк осторожно толкнул дверь и проскользнул внутрь. Утренний свет пробивался сквозь витражи, отбрасывая на пол радужные блики. Кто-то уже убрал осколки, расправил тёмно-красный ковер в центральном проходе, даже выровнял накренившийся крест прямо над алтарём… Резкий, рвущийся звук прокатился по церкви, поднимаясь к высокому потолку. Майк обернулся, лихорадочно шаря по карманам в поисках оружия, прежде чем вспомнить, что не носил его, когда выходил один, потому что не видел смысла спасать себя, и, конечно же, это должно было аукнуться ему самым паршивым образом в самый неподходящий момент… — Ты опоздал. То, как Майк дёрнулся от голоса Уилла, выглядело бы смешно, если бы его сердце не колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. — Я… Господи, Уилл. Уилл держал в руках большой лист бумаги, наполовину скрытый полумраком дальнего окна. Окутанный тенью, он выглядел почти пугающим, но Майк не смог бы бояться Уилла, даже если бы Уилл и правда оказался тем монстром, которого Майк ожидал увидеть. — Произносишь имя Господа всуе в церкви, — сказал Уилл с притворным вздохом ужаса. Ещё до того, как он вышел на свет, Майк почувствовал его улыбку. — Он же, ну… — Уилл махнул рукой в сторону возвышающегося распятия. — ...слушает? Или как это вообще работает. Прости, я не особо разбираюсь. Уилл улыбался. Это ведь хороший знак, правда? — Честно говоря, я тоже, — настороженно ответил Майк. — Что ты здесь делаешь? — Я подумал, что найду тебя здесь. — Уилл подошёл немного ближе и, остановившись, опёрся на ближайшую скамью. Косой луч золотистого света упал ему на лицо, преломляясь сквозь витражный нимб вокруг разбитого лица Иисуса. Свет зацепился за волосы Уилла и отразился в его глазах, создавая вокруг головы медово-коричневый ореол, а в самих глазах — мозаику цветов. В голове Майка промелькнула мысль, что Уилл куда больше заслуживает собственного витража, чем тот ложный бог на стене. Майк, должно быть, завис слишком надолго — а как иначе, кто бы не утонул в глазах Уилла? — потому что тот неловко прочистил горло и, отводя взгляд, продолжил: — Тут, э-э… хорошо. Спокойно. Я понимаю, почему тебе здесь нравится. — Ну, — Майк огляделся, — сама церковь хорошая. Правда, не могу сказать того же о людях, которые в неё ходят. Майк ожидал от Уилла усмешки, закатанных глаз или слов вроде: «Ещё бы, особенно знай они, кто ты, они бы распяли тебя, как того парня наверху». Но Уилл лишь улыбнулся грустной улыбкой, не доходящей до его глаз. — Да, согласен. Эм... кажется, некоторые из них вернулись, потому что… Он замолчал, сосредоточенно нахмурившись, развернул скомканный клочок бумаги в руках. Она была разорвана по краям, словно кто-то отчаянно драл её ногтями, а по поверхности тянулись резкие мазки тёмной краски, липкими каплями растёкшейся по бумаге, словно густая чёрная кровь. Слова были нацарапаны либо наспех, либо обладателем отвратительного почерка — Майку потребовалось время, чтобы разобрать текст целиком, но когда он наконец смог его прочитать, его замутило. — Этот род изгоняется только молитвой, — прочитал вслух Майк. О боже, его действительно сейчас стошнит. Это послание от Уилла? Он хотел сказать ему, чтобы он встал на колени и молился, прижимал крест ко лбу, пока не выжжет его отпечаток в черепе? Ему нужно найти треснувшую купель и утопиться в ней, пока все его грехи не вытекут вместе с дыханием? Он бы сделал это. Ради Уилла. Он бы глотал святую воду, пока не захлебнулся ею, если бы таково было желание Уилла. — Они даже эмблему вашего клуба нормально не срисовали, — натянуто рассмеялся Уилл. Взгляд Майка скользнул туда, куда Уилл указывал. Он так зациклился на тексте, что даже не заметил ярко-красную полосу, перечёркивающую демона — эмблему «Адского пламени». — Похоже на обезьяну, — сказал Майк. Уилл кивнул, и на миг улыбка достигла его глаз. Затем он скомкал бумагу, и его взгляд снова потух. Если не считать ветра, посвистывающего в оконных проёмах, в церкви стояла полная тишина. Майк едва различал неглубокое дыхание Уилла; видел, как его плечи едва заметно приподнимаются и опускаются. Он почему-то выглядел напряжённым — глаза метались по залу, словно он не знал, куда их деть. — Как думаешь, те самые люди, что… — Майк запнулся, указав на смятый комок в руке Уилла. — ...повесили это, они и в церкви тоже прибрались? Просто в прошлый раз, когда я сюда приходил, то чуть не напоролся на битое стекло, а теперь тут всё чисто. — Это я убрался, — заявил Уилл и наконец взглянул на Майка. Ему вдруг стало жарко, словно солнце осело у него под кожей. — Я пришёл сюда, потому что думал, что найду тебя тут, но тебя здесь не оказалось. Я решил подождать, но… не знаю... просто не хотел, чтобы ты проводил время среди... беспорядка. Взгляд Уилла удерживал Майка на месте, а язык будто примерз к нёбу. Ему понадобилось несколько мгновений, прежде чем он смог выдавить: — Ты сделал это... для меня? Его глаза смотрели мягко, и всё же Майк чувствовал себя абсолютно оголённым. Странное смирение, исходящее от Уилла, к тому же заставляло его цепенеть. — Ну да, — пожал плечами Уилл. — Похоже, один из нас всё ещё верит, что можно вымолить себе спасение. Теперь Уилл даже улыбался, но его улыбка выглядела неестественно. В глазах не было света, а в уголках — морщинок, губы были плотно сжаты, без намёка на торчащие зубы. Майку хотелось броситься к нему, схватить, встряхнуть, кричать и умолять, пока Уилл не скажет, что он сделал не так, как всё исправить, но он не сдвинулся с места. Мир рушился вокруг него, а он оставался неподвижен. — Уилл... — голос Майка предательски дрогнул. — Если это из-за вчерашнего … — Всё нормально. — Майк ненавидел, что Уилл продолжал улыбаться этой неправильной улыбкой. — Я понимаю, слышишь? Быть вот таким — отстой. Я-то знаю. Если считаешь, что можешь сбежать от этого, если действительно веришь, что Богу под силу избавить тебя от этого греха, это здорово. По крайней мере, ты не будешь один. «Вот таким» — на этих словах Уилл указал на себя, словно он такой же, как Майк. Но он ведь говорил… Майк замотал головой, словно слова Уилла окажутся менее правдивыми, если он станет отрицать их достаточно упорно. Вот только к этому моменту он должен был уяснить: отрицание не стирает чувства, но это не означало, что он был готов перестать пытаться. — Но ты… Уилл, ты же говорил, что не… — Нет, — перебил Уилл. — Это ты говорил, что я не такой. Это разные вещи. И вдруг Майк смог пошевелиться. Он сделал один неуверенный шаг вперёд, прежде чем тяжесть слов Уилла словно придавила его к полу валунами. Уилл был таким же, как он — квиром, геем, объектом вороха ядовитых оскорблений. Конкретное название не имело значения. Значение имело другое: Уилл ездил на велосипеде мимо аккуратных домиков в тихих тупиковых кварталах, где жили улыбающиеся «идеальные» семьи, и с тяжелым сердцем понимал, что у него никогда этого не будет. Ему не найти человека, который захотел бы создать с ним семью. Уилл слушал, как его друзья обсуждают свои влюбленности — девочек с блестящими губами и заплетёнными косами — и задавался вопросом, почему не ощущает никакого отклика, пока его взгляд не цеплялся за какого-то ничем не примечательного парня. Майк не мог вообразить, что этим парнем был он, но и представить, что это был кто-то другой, тоже не мог. После этого Уилла осенило, что его тянет к чему-то другому — к тому, что приводит либо к смерти в канаве, либо к одиночеству в пустой квартире. Уилл страдал — или, выражаясь точнее, он никогда не переставал страдать, потому что это было не то, что можно заглушить или выключить, однажды осознав, что именно с тобой происходит. Это лишь служило вечным напоминанием: он живёт в мире, построенном для всех, кроме него. Вдобавок ко всему имело значение то, что, помимо похищения монстрами, одержимости, синяков и вида крови, Уилл нёс груз осознания своего «проклятия» с самого начала. Его утащили в ад, и он считал это наказанием за такую мелочь, как желание посмотреть мальчику в глаза и осмелиться любоваться его улыбкой. — Прости, — прохрипел Майк, опираясь на скамью, чтобы не рухнуть. — Я не… я не это имел в виду. Ты же понимаешь, что это ничего не меняет? Уилл покачал головой. — Меняет. Ты не можешь говорить, что я всё тот же, когда сам пытаешься… чёрт, не знаю, изгнать из своего сердца гомосексуальность? — Это не… — голос Майка сорвался, и он ещё сильнее навалился на скамью, дабы устоять на ногах. — Всё не так, Уилл... я не… Майк завороженно смотрел, как Уилл проводит рукой по волосам. Как он мог быть таким красивым, когда Майк вот-вот потеряет его? — Хватит. Просто хватит, хорошо? Я же сказал — всё нормально. В любом случае, ты почувствуешь себя лучше, когда преодолеешь это. Я таким родился, но ты… ты встречался с девушкой, ради всего святого. У тебя ещё есть шанс стать нормальным. Я не виню тебя за то, что ты хочешь им воспользоваться. Ты этого заслуживаешь. — Тогда чего заслуживаешь ты? — Уилл, услышав вопрос, выглядел почти удивлённым, словно искренний тон Майка застал его врасплох. — Если ты не можешь быть нормальным, то что же тогда полагается тебе? Ещё несколько часов назад Майк без колебаний ответил бы на свой же вопрос: «ранняя могила» или «долгая, одинокая, жалкая жизнь». Но то, что Уилл оказался таким же, ломало все эти ответы, потому что Уилл заслуживал не то что всего мира, а всю солнечную систему и даже больше! — Не знаю, Майк, — устало выдохнул Уилл. — Я бы хотел, чтобы всё было... ну... не так, — он сделал паузу и указал на разрушенную церковь во всем её утреннем великолепии битого стекла. — Но, наверное, иначе нельзя. Ты и сам это знаешь. Вот почему ты до сих пор носишь крест. Словно по приказу рука Майка поднялась к шее. Розарий, должно быть, выскользнул из-под воротника, когда он мчался сюда на велосипеде, и теперь свободно раскачивался над ключицами. Тёмно-красные бусины, словно капли крови, обрамляли его шею. Майк сжал их в пальцах, но это не приносило утешения. — Но я не хочу этого, — сказал Майк так тихо, что едва слышал себя. — Я не хочу, чтобы всё было так. — Тогда почему до сих пор носишь его? Почему продолжал приходить сюда? Почему решил, что должен был оказаться на моём месте, и… — Уилл запнулся, подавляя всхлип. — Я не понимаю. Чего же ты хочешь? Майк хотел слишком многого. Он хотел, чтобы мир перестал рушиться; сна без криков по ночам; дома, который не ощущался бы пустым, даже когда в нём полно людей. Хотел снова увидеть искреннюю улыбку Уилла. Хотел послушать очередную ужасную песню The Smiths, только чтобы наблюдать, как Уилл беззвучно ей подпевает. Хотел ещё раз покататься в машине Уилла, держась с ним за руки над приборной панелью, наплевав на осторожность. Хотел сбросить с себя груз одиночества. Хотел контролировать свою жизнь и свои слова. Хотел любить, не чувствуя, что это проклятье и что его накажут за эту любовь. Неужели это непременно должно быть проклятьем?

Если постоянно твердить себе это, рано или поздно начнешь в это верить.

Робин была права, как и всегда. На этот раз это бесило Майка лишь самую малость. — Тебя, — лишь это Майк сумел выдавить из себя после долгой паузы. Горло сжалось, огромный ком стыда и паническое «замолчи, замолчи, о боже, ты всё портишь» подступили к языку. Но Уилл смотрел на него широко раскрытыми глазами, как щенок, которого только что пнули, и Майк не мог вынести этой печали на любимом лице. Поэтому он проглотил вину и продолжил: — Это из-за тебя. Ты — причина, по которой я приходил сюда. — Его голос смягчился, рядом с Уиллом это происходило само собой. Когда-то он терпеть это не мог, считал свой голос слабостью, но невозможно ненавидеть то, от чего Уилл буквально тает, когда уголок его рта дергался в намеке на улыбку. В мгновение ока улыбка Уилла погасла. Взгляд стал жестким, и он отвернулся. — И что? Получается, я заразил тебя? Это я виноват, что ты такой… грешник? Майк поперхнулся, судорожно ища нужные слова. — Я… что? Нет, Уилл, всё не так… когда ты спросил, чего я хочу — я имел в виду, что хочу тебя. Уилл лишь смотрел на него. Если бы в церкви было ещё тише, Майк, вероятно, услышал бы, как часто Уилл моргает — словно Майк был миражом, который исчезнет, ​​если наклонить голову под другим углом. — Ты… что... — прохрипел он, скорее выражая шок, чем задавая вопрос. — Что? Он не злился. Это ведь хороший знак, верно? — Просто… я думал, ты не можешь быть таким, как я, — сказал Майк с почти истеричным смешком. — Думал, ты меня возненавидишь, даже если не признаешься в этом вслух, ведь ты слишком хороший для этого. Но в моем случае … у тебя бывает, что чувства словно не помещаются внутри? Как будто их слишком много, и ты не можешь их удержать? И вот она — та самая улыбка. Осторожный изгиб губ, который Майк так надеялся увидеть ещё хотя бы раз. — Постоянно, — пробормотал Уилл, качая головой. — Ага, значит, э-э... — начал Майк, чувствуя, как его лицо заливается краской, когда Уилл поднял на него взгляд, — Именно это я чувствую к тебе. Всё время. Но я не мог сказать тебе об этом, потому что ты бы меня возненавидел. Той самой тихой ненавистью — да ладно, ты же знаешь, я прав. Я видел, как ты сверлил взглядом нашу училку английского в седьмом классе. Так вот... я бы не пережил твоей ненависти, ведь ты — вся моя жизнь. Уилл приподнял бровь. На его лице застыла маска спокойствия, но Майк различал скрытый шок в подергивании губ, в слишком частом моргании, отбрасывающем мягкие тени на щеку. — Вся твоя жизнь, — прошептал он неровно. — Да неужели? — Ну, то есть... — Ладно, теперь Майку стало действительно стыдно. — Технически, наверное, нет. У меня есть Партия и моя семья, и… чёртова Робин, видимо, теперь тоже есть. Но они — не ты. Я приходил сюда и молился, даже зная, что это бесполезно, потому что мне легче полностью потерять себя, чем потерять тебя. — А если бы ты потерял себя, — с кривой улыбкой сказал Уилл. — если бы потерял то, как ты меня хочешь... я всё ещё буду всей твоей жизнью? Если бы он потерял способность любить так, Майк потерял бы Уилла. Было время, когда ему казалось, что он уже потерял его — полгода назад, когда писал письма без адреса, и час назад, сидя у стены заброшенного склада. Но Уилл всё ещё был здесь. Он знал о любви Майка, даже если тот не говорил об этом вслух, но слова были ни к чему, ведь хватало одного взгляда, чтобы Уилл прочёл всю душу Майка. И после этого он всё ещё здесь. — Нет, — честно ответил Майк, — Наверное, нет. Просто... я считал, что не заслуживаю тебя. И до сих пор так считаю. В основном потому что верил, что в принципе ничего не заслуживаю, раз уж я... ну, гей. Но ты такой же, и ты.... ты заслуживаешь счастья, Уилл. Уилл сделал шаг вперёд, и теперь между ними остались только церковная скамья и косой луч солнца. — Тогда, по этой логике, — сказал он, и в этот момент до Майка дошло, что имела в виду Робин, говоря, что Уилл смотрит на него, будто Майк — весь его мир. — Ты тоже заслуживаешь счастья, разве нет? На это у Майка моментально имелся ответ. — Нет, поскольку дело не только в этом. Ты заслуживаешь всего, потому что ты… ты хороший человек. Да, я уже говорил тебе об этом, но, честно, я мог бы часами рассказывать, какой ты хороший. Но я другой. Я снова и снова причиняю людям боль и не знаю, как остановиться. И я… я не ненавижу любить тебя, вовсе нет. Я ненавижу то, как сильно это вредит и ранит тебя. Удивительно, как легко вырвалось слово «люблю», стоило оказаться рядом с нужным человеком. Майк готов был говорить его Уиллу бесконечно. — Ты меня... любишь? Время будто замедлилось, пока Майк наблюдал, как улыбка исчезает с лица Уилла, уступая место изумлению. Его голос звучал так тихо, почти беззвучно, что даже стены церкви не подхватывали его. На мгновение Майку показалось, что он всё испортил, но во взгляде Уилла отражалось такое благоговение, словно он и представить не мог, что Майк способен испытывать к нему романтические чувства. — Конечно! — Майк всплеснул руками. Уилл проследил за этим движением и потрясённо засмеялся. Словно не мог поверить, что Майк всё ещё умудрялся драматизировать, хотя буквально минуту назад признался, что не может сдерживать свои чувства и эмоции рядом с Уиллом. — Это что, было не очевидно, когда я сказал, что хочу тебя? По крайней мере, у Уилла хватило такта смутиться — он отвернулся, покраснев. Майку отчаянно захотелось поцеловать его в щёку, где румянец залил кожу.. — Я... эм... — пробормотал Уилл, морщась. — Нет? — Разумеется, я люблю тебя! — не сдержавшись, прокричал Майк. После стольких лет, в течение которых он держал свои чувства под замком, они просто обязаны были взорваться сродни взболтанной банка газировки или выдернутой чеки у гранаты. Обычно Уилл вздрагивал от громких звуков, но он не отшатнулся от голоса Майка. — Ну, то есть, я пытаюсь это скрывать, но, как видишь, у меня ни черта не выходит. Именно поэтому я говорил все те ужасные вещи — про то, что тебе не нравятся девушки или что это твоя вина, что я не звонил, или что я бы с радостью занял твоё место во всем этом дерьме с Векной — что, собственно, до сих пор так. Я просто думал... что если перестану держать это в себе, то перестану причинять тебе боль. — Тебе не обязательно это делать, — сказал Уилл, и, черт возьми, Майк совсем не это хотел услышать. Где должные крики? Где вопли? Где праведный гнев за то, как Майк с ним обращался? — Если тебе все ещё страшно или ты злишься, это нормально — скрывать это. Это нормально… Майк перебил его прежде, чем голос Уилла дрогнул, и прежде, чем он снова увидел его сломленным. — Нет! Нет, это ни хрена не нормально! — закричал Майк, но даже Уилл понял, что это не от злости. — Страх — не оправдание. Да, мне было пиздец как страшно, и я до сих пор немного напуган, но это всё равно моя вина. Я твёрдо верил, что мне попросту суждено быть ужасным человеком, но… на самом деле, и именно Робин вправила мне мозги, — судьбы не существует! Я не обречён раз за разом повторять одни и те же ошибки, а ты не обязан каждый раз меня прощать. Нет, я даже настаиваю — не прощай меня! Ты достоин лучшего. Слова эхом разнеслись под церковными сводами. Лучшего. Лучшего. Лучшего. Прощай меня. Больше всего на свете Майк жаждал прощения. Он бы рухнул на колени и содрал кожу с голеней до крови, если бы этим заработал прощение Уилла. Он правда пытался стать лучше, однако это не означало, что Уилл должен был его терпеть. Майк так отвлёкся, вслушиваясь в эхо, что не заметил, как Уилл подошёл ближе. В мгновение ока расстояние между ними сократилось: от целой скамьи — до её половины, а затем до каких-то жалких пятнадцати сантиметров и тонкого слоя мурашек на коже Майка. — Ты… какого чёрта, Майк, — прохрипел Уилл; голос надломился на середине фразы. — Что случилось, то случилось, ясно? Неважно, заслуживали ли мы это или нет. Неважно, заслужил ли я, чтобы мною овладел монстр, или заслужил ли ты вести себя как грёбаный мудак по отношению ко мне, или какие ещё грехи ты волочишь за собой, как дохлую лошадь. Если судить по тому, кто чего достоин, мы бы уже раз десять были мертвы. Наверное, это было рекордное количество ругательств, которые на одном дыхании вылетели изо рта Уилла, и, честно говоря, у Майка от этого немного кружилась голова. Уилл стоял так близко, что Майк мог сосчитать каждую ресницу и почувствовать тепло его тела на своей руке. Вероятно, потому что теперь рука Уилла лежала на его руке, но в любом случае Майк не хотел, чтобы это ощущение когда-нибудь исчезало. Главное, чтобы всё закончилось хорошо. Но Уилл всё ещё смотрел на него широко открытым взглядом, как будто Майк — центр его вселенной, поэтому у Майка появилась надежда. Хм. Как же давно он не испытывал надежды. Этого тёплого, трепещущего чувства в груди. Но было логично, что оно возникло только рядом с Уиллом. Пока Майк молчал, слишком ошеломлённый, чтобы говорить, Уилл продолжил. — Просто… это безумие, что ты полагал, будто я не полюблю тебя, ведь ты, по сути, первый человек, который пришёл мне на ум, когда я узнал, что такое любовь. Так что мне плевать, если ты считаешь себя недостойным меня. Потому что если, по-твоему, я заслуживаю всего мира, значит, я могу иметь всё, что угодно, верно? — Верно, — выдохнул Майк. Его хриплый голос не имел никакого отношения — нет, вообще-то имел, и самое прямое — к тому, что Уилл находился так близко. — Тогда, выходит, я имею право выбрать тебя, — просто сказал Уилл. — Я заслуживаю тебя. Майк никогда не умел держать свои эмоции под контролем. Они лились из него, как вода сквозь сито, отражаясь в глазах, губах, руках. Наверное, именно поэтому он схватил Уилла за лицо и поцеловал его. В ту долю секунды, когда Майк наклонился, в его груди взорвалось больше фейерверков, чем когда их губы наконец соприкоснулись. Майк наслаждался видом широко раскрытых глаз Уилла и ошеломлением на его лице, словно тот и помыслить не мог, что Майк поцелует его после услышанных слов. Это вызвало взрыв эмоций, и в его груди будто распустился цветок. Что касается самого поцелуя... что ж, учитывая, что у Майка был опыт лишь сжимать плотно губы, чтобы не почувствовать вкус блеска для губ, а у Уилла предположительно вообще отсутствовал опыт, это было не столько фейерверком, сколько улыбками сквозь поцелуй, как у влюблённых идиотов. Когда-то Майку казалось, что это — серьёзная болезнь, и его неудержимые и очевидные чувства — симптом этой болезни, а не просто часть его самого. Когда-то от одной только мысли приблизиться к Уиллу к его горлу подкатывала тошнота, не говоря уже о поцелуе. Но эти тошнотворные ощущения исчезли, стоило ему понять, что желать Уилла не равно потерять его. Но Майк всё ещё не мог находиться так близко к Уиллу слишком долго. У него не получалось контролировать свою улыбку, и, по сути, он просто прижимал её к улыбке Уилла. И с чего бы Уиллу это вообще должно нравится... — Прости, — выдохнул Майк, как только отстранился. — Я... эм... не очень хорош в этом. И, чёрт, я даже не спросил, можно ли тебя поцеловать. Ты ведь не говорил, что у тебя есть ко мне чувства, так что… — Я сказал, что из всего выбираю тебя, — произнёс Уилл, вскинув бровь. — А ты думаешь, что у меня нет к тебе чувств? — Ну, я старался не делать поспешных выводов. Уилл звонко рассмеялся, отчего у Майка в животе затрепетали бабочки. — Ты… я люблю тебя, о боже… По-видимому, Майк лишил Уилла дара речи, потому что в следующую секунду тот протянул его к себе за розарий, чтобы поцеловать. Уилл дёрнул настолько сильно, что нить порвалась, и бусины рассыпались по полу. Майк считал, что заслужил это, даже если Уилл с этим не согласиться. Уилл держал Майка за шею так крепко, словно тот испарится, стоит лишь отстраниться, но Майка это не беспокоило — ведь во всем другом его встретила нежность. Уилл не осторожничал и не был робким, при этом оставаясь нежным. Его губы прижимались к губам Майка с неприкрытой страстью, и раньше Майк полагал, что только он может так хотеть. Уилл целовал его достаточно крепко, чтобы это ощущалось неоспоримо реально, но в то же время достаточно мягко, чтобы губы Майка лишь слегка распухли. Майк позволил бы Уиллу разукрасить его губы синяками, если бы тот захотел, но он не думал, что Уилл способен на такое. В свою очередь, Майк запустил одну руку в волосы Уилла, а другой обвил его талию, стремясь быть настолько близко, чтобы их тела слились воедино. Даже когда его рот сам собой приоткрылся в порыве стать ещё ближе, фейерверки по-прежнему не взорвались. Но был Уилл, мягкий и тёплый на ощупь, настолько хороший, чтобы прощать его, когда Майк думал, что причинял ему боль. Уилл, который выбирает и хочет именно его. Даже когда Майк слегка отодвинулся, Уилл не отпускал его затылок, словно хотел, чтобы Майк оставался как можно ближе не меньше, чем этого хотел Майк. По правде говоря, Майку было сложно уложить это в голове. — Ты хочешь быть со мной, — выдохнул Майк, и вопросительный тон его голоса растаял, потому что подходящих слов не находилось. — Ты… почему? — Если у тебя в запасе есть целый день, я могу рассказать, — с улыбкой промолвил Уилл. — Это длинный список. — Целый день, — повторил Майк, отражая его улыбку. — Не знал, что во мне так много хорошего. Уилл смущенно отвёл взгляд. — Ну, — начал он, — если тебе не интересно, я тогда пойду… Майк вцепился ему в руку, прежде чем Уилл успел пошевелиться. — Нет, я хочу послушать! Подними мою самооценку, — воскликнул он, и, всё ещё держа Уилла за руку, повёл их к скамье. — Раз уж я, судя по всему, твой мир, там должно быть много всего… — Ну а я, как оказалось, вся твоя жизнь, так что… — пробормотал Уилл, хихикая, и медленно прислонился к плечу Майка. Он придвинулся ближе, позволяя Уиллу устроиться в изгибе своей шеи — там, где ему всегда и было место. Их ноги прижались друг к другу на скамье, бок о бок, пока Майк провёл рукой вдоль его руки. Сквозь витражи проникал тёплый свет, отбрасывая радужные блики на их лица, одежду и ноги. Эта церковь была не для них, но если Майк захочет, возможно, она могла бы стать их. Ему не нужно было ничего заслуживать, чтобы это произошло. Ему не нужно было быть безнадежно плохим человеком, чтобы совершать плохие поступки, и не нужно было скрываться, чтобы получить желаемую жизнь. Было странно осознавать, что он может просто существовать, не причиняя никому вреда, что может любить и быть любимым в ответ, но всё указывало на то, что это правда. Майк не верил в знаки. Не верил в судьбу, Господа Бога или божественное вмешательство. Но он верил в Уилла, и Уилл любил его. Майк не был уверен, достоен ли этого, но точно знал, что хочет этой любви, этих нежных улыбок, этих сияющих глаз и ощущения этих мягких губ на своих, и… знаете что? К чёрту саму идею, что нужно что-то заслуживать! Если Майк этого хотел, и Уилл этого хотел, — это всё, что имело значение.