god, you won’t forgive me

Знаете что? К чёрту эту Робин! К чёрту Робин с её идиотской тирадой про свободу воли. К чёрту Робин за то, что убедила Майка, будто причинить Уиллу боль — это нормально, и за то, что забыла упомянуть одну важную вещь: даже если формально ты можешь делать всё, что угодно, твоя свобода воли всё равно имеет последствия. Ибо самоуничижения ещё никому не шло на пользу, независимо от того, делаешь ли ты это намеренно или неосознанно; независимо от того выбираешь ли ты быть мудаком или нет... Когда он перекладывал вину на других, ему становилось чуть легче, пусть и ненадолго. Пока он не вспоминал, что виноват всегда был и будет только он сам. Майку нужно было выбраться из дома до того, как Уилл проснётся — что, скорее всего, произойдёт рано, ведь Майк ушёл, оставив его спать в одиночестве. Но вставать совершенно не хотелось. Да, пружины дивана впивались в спину, но он предпочёл бы эту боль необходимости смотреть друзьям в глаза и объяснять, почему он не хочет возвращаться домой. А как насчёт Робин? Ну да, он ругал её последними словами пять минут назад, но то, как она так мягко произнесла: «Хм. Уилл, значит», словно одного имени хватило, чтобы понять всё, вселило в Майка надежду. Может, он всё-таки не совсем одинок. Итак, решено. Он пойдёт к Робин, хотя и понятия не имеет, где её искать, и будет надеяться, что она позволит ему немного пожалеть себя. Он соскользнул с дивана, и что-то твёрдое впилось ему в шею. Лишь через пару секунд Майк понял, что это чётки — тот самый розарий, который он надел на себя несколько дней назад и так и не снял, отвлёкшись сначала на Уилла, потом на Робин. Мысль о молитве сейчас казалась почти смешной, но Майк не врал, когда говорил, что это отвлекало. Даже если он не молился, просто перебирать бусины под большим пальцем было достаточно, чтобы немного прийти в себя. Он вытащил чётки из-под футболки и пропустил их между пальцами. Может, если он помолится — совсем чуть-чуть — Бог сжалится над ним и позволит исчезнуть ещё до того, как он выйдет за дверь. — Уилер. Что-то зашипело на журнальном столике — трескучий, статический звук, от которого у Майка разболелась голова. Он уткнулся лицом в ладони и взмолил Бога забрать его сиюминутно. — Майк. Майкл. Майкл Джеймс Уилер! Я знаю, что ты слушаешь, придурок. Я вижу, как ты шевелишься. Именно это заставило Майка резко замереть. — Какого хрена?! — он судорожно метнулся к рации. — Чёрт, только не выключай её, — слишком громко для слуха Майка заявил Лукас. Он потянулся убавить громкость, и… — Мы же попросили не выключать нас, Майкл! О, господи. Почему здесь ещё и Дастин? — Хватит называть меня Майклом, — простонал он, держа руку угрожающе близко к регулятору громкости. — И как, чёрт подери, вы вообще меня видите? В окно гостиной что-то врезалось. Глухой удар эхом разнёсся по комнате. — Ты же в курсе, что мы соседи, да? Майк медленно повернулся к окну. Сквозь полуоткрытые жалюзи он разглядел Дастина и Лукаса, высунувшихся из своего окна, с ухмылками, слишком зловещими для семи утра. В такие моменты Майк жалел, что не согласился на мамин план уехать из Хокинса. — Ладно, прекращайте. Что вам надо? — Нам ничего от тебя не надо, — ухмыльнулся Дастин. — Но раз уж ты всё равно не спишь, почему бы тебе не сходить со мной и не помочь Робин настроить «Сквок»? Вот дерьмо. Майк не слишком часто пользовался рацией, так что ему не приходилось выслушивать бодрый голос Робин, каркающий из динамика ровно в восемь часов, но он наслушался достаточно рассказов Дастина, да и самой Робин, чтобы знать о её радиошоу с Харрингтоном. Они запустили его как защитный механизм против Векны; весь город настоятельно призвали держать рации включенными и настроенными либо на «Сквок», либо на любую другую станцию. Но поскольку Майку не особо нравился голос Стива Харрингтона, впрочем, как и сама идея изо всех сил пытаться выжить, он ни разу не слушал передачу и ни разу не посещал радиостанцию. У него и сейчас не было особого желания туда идти, но, учитывая, что нынче он знал, как Робин выглядит, и перестал её бояться (ладно, она по-прежнему немного пугала), может, это не было такой уж плохой идеей? По крайней мере, теперь он знал, где её искать. — Я и так туда собирался. В одиночку, — подчеркнул он, бросив гневный взгляд на окно соседа. — Значит, я могу и дальше спать? — в голосе Лукаса послышалось облегчение. Майк скрестил пальцы и мысленно умолял, чтобы Лукас завалился обратно спать и забыл, что вообще видел Майка. Очевидно, Господь ненавидел его, потому что Дастин пихнул Лукаса и поправил его: — Нет, идиот! Мы отвезем его туда на великах. Лукас с глухим стуком уронил голову на полуоткрытую раму окна. — Знаешь, Майк, если бы ты вел себя нормально и не шлялся по ночам непонятно где, я бы сейчас до сих пор сладко спал. Это всё твоя вина. Чётки под футболкой неприятно тёрлись, напоминая о том, где именно он шлялся. Внезапно Майку расхотелось куда-либо идти. Какой в ​​этом смысл? Уилл его ненавидел. Майк не имел права говорить ничего из того, что сказал прошлой ночью, когда ему самому досталась лишь малая доля той боли, через которую прошел Уилл. Он не имел права смотреть Уиллу в глаза — особенно не тогда, когда Уилл мог разглядеть все больные мысли, распустившиеся в голове Майка. Уилл ненавидел его, и Майк это заслуживал. Он и сам ненавидел себя за это. Да и находиться здесь он тоже ненавидел. — Отвали, Лукас, — буркнул Майк в рацию. — Я ухожу. Догоняйте, если вам так надо. Майк без труда представил, как Дастин закатывает глаза у окна своей спальни. — Чувак, ты даже не знаешь, где находится этот «Сквок». Майк показал в сторону соседнего окна средний палец и отпер входную дверь.

* * * *

— Tears for Fears? Серьёзно? — У тебя в руках кассета с Мадонной, — огрызнулся Майк. — Так что могу то же самое сказать о тебе. Майк знал, что его музыкальные вкусы, возможно, скучноваты, но не то чтобы он тратил своё свободное время на поиски чего-то получше. Честно говоря, он уже и не помнил, когда в последний раз делал что-то ещё, кроме как хандрил. — Ладно-ладно, — сдалась Робин. — Признаю, предположить, что тебе может нравиться Мадонна, было перебором. Но должен же ты быть хотя бы чуть-чуть интереснее, чем Tears for Fears и, скажем, Van Halen, или что там ещё слушают скучные люди. Она разложила перед Майком несколько кассет, переводя взгляд с них на его лицо, будто он вот-вот должен загореться энтузиазмом. — Blondie? Bowie? The Cure? Ну же, хоть что-нибудь? Пару недель назад все эти имена вообще ничего не значили для Майка, если бы не Уилл. Он поинтересовался, как Майк коротал без него время, при этом кривовато улыбаясь. Майк постарался отогнать мысль о том, как ему хотелось почувствовать эту улыбку на своих губах, и отделался расплывчатым ответом про видеоигры и D&D, добавив, что без их клирика все было иначе, а затем поспешно спросил: «А что насчёт тебя»? Уилл, немного поколебавшись, пустился в оживленный рассказ о музыкальном магазине, который нашел в Леноре, где даже записывают для клиентов кассеты на заказ, и как это круто. «Мне тоже записали несколько, но я оставил там все, кроме одной». И он вытащил кассету со списком треков, выведенным его мелким, аккуратным почерком, затем вставил её в свой плеер и дал ей играть по кругу, пока песни не начали повторяться. Откровенно говоря, большинство песен, которые нравились Уиллу, были довольно депрессивными. У Дэвида Боуи и The Cure попадались бодрые вещи, но The Smiths и Joy Division? Если бы Майк заперся в подвале и слушал их без остановки, он бы оттуда живым не вышел. — Я... э-э... — начал он, отводя взгляд. — Нет, пожалуй. Робин раздражённо вздохнула. — А что насчет Уилла? У него уж точно вкус получше, чем у тебя. Майк нахмурился и посмотрел в сторону. — Не знаю. — Это была ложь. Он мог бы перечислить всех исполнителей, о которых Уилл восторженно отзывался, за пять секунд. — Он... э-э.... любит грустную, унылую музыку. Не то, что стоит включать, чтобы защищать людей от Векны. — Так-к-к, — протянула Робин, выуживая несколько кассет из своей беспорядочной стопки. — The Smiths, значит? Почему-то от пристального взгляда Робин у Майка вспыхнули щеки. Он несколько раз открыл рот и тут же закрыл его, поняв, что слова не идут. — Угу, — довольно хмыкнула Робин, перебирая кассету в руках. — И какая у него любимая песня? Точного названия Майк вспомнить не мог, но строчки весь день крутились у него в голове. — Она звучит примерно так… — О, боже, он что правда собирается петь перед Робин? Что он творит?! — For once in my life, let me… э-эм… get what I want… — Lord knows it would be the first time, — закончила за него девушка и рассмеялась. — А у тебя приятный голос, Уилер. Уверена, Уиллу бы понравилось. Текст песни задел Майка за живое, и, честно говоря, ему казалось, что он спел её довольно сдавленно, но если Уиллу понравится… так, хватит. Уилл в принципе больше не захочет слышать его голос после того, что Майк ему наговорил. — Разве ты не должна быть в эфире? — О, чёрт! — Робин бросилась к микрофону, одной рукой нажимая на какие-то кнопки, другой — надевая наушники. Два года назад Майку было бы понятно, за что отвечают эти кнопки, но сейчас он ничего не понимал. — Боже, стоит Стиву один раз выйти в утреннюю смену в центр помощи, и я уже на пять минут опаздываю. Этот придурок точно ещё сто раз мне это припомнит.… До-о-оброе утро, Хокинс! Ее дальнейшая болтовня пролетела мимо ушей Майка, как вода сквозь сито. Робин тараторила про погоду — пепел, споры, немного солнца! — зачитала некролог человеку, которого Майк не знал, а затем, наконец, взяла кассету Smiths, держа её перед кассетным плеером. — Эта песня для всех безнадёжно влюбленных сердец, — сказала она, обернувшись и подмигнув Майку. Что... какого чёрта?! — Обещаю, дальше будет что-нибудь повеселее, но пока... — и она озвучила название песни, прежде чем вставить кассету. Глубокий низкий вокал Моррисси начал разноситься по комнате (и да, он знал имя вокалиста только благодаря Уиллу). Майк с трудом сдержался, чтобы не оторвать себе уши. — Эта песня отстой. — Ты улыбался, когда пел её, — возразила Робин. — Так зачем ты вообще сюда пришёл? Соскучился по моему обаянию и ослепительной харизме? Было глупо отрицать, что Робин начинала ему нравиться (как пиявка или подозрительное пятно мха, предположительно ядовитого), но «обаятельная» или «ослепительная» всё равно стояли бы в самом конце списка прилагательных, которыми он бы её описал. Правда, и «пугающая» значительно опустилась вниз по этому списку. — Я, э-э… просто не хотел оставаться дома. Там всё… — …давило на тебя? — закончила за него Робин, приподняв бровь. — Ради всего святого, перестань читать мои мысли! — Майк сделал несколько шагов назад, прислонившись к стене, и с усталым вздохом уронил голову на холодный бетон. Они замолчали на целую минуту. Робин закрыла глаза и тихо мычала под протяжное «please» Моррисси, а Майк беззвучно шевелил губами, надеясь, что она всё-таки не смотрит на него. Столько бы он ни умолял, ему всё равно не светило получить желаемое, но он мог хотя бы разделить мрачное настроение этой песни. — Я не понимаю, почему Уиллу так нравится эта группа, — сказал Майк, когда песня перешла на инструментальный проигрыш. — У них же все песни сплошная безнадёга. Даже мне от них сразу становится тоскливо. Робин повернулась к нему, подняв бровь. Когда первая песня затихла, её сменила другая — задорная, почти легкомысленная мелодия с текстом о мужчине в пачке. — А от этой тебе тоже тоскливо? Как бы ему ни хотелось сказать, что эта песня вызывает у него желание вырыть себе могилу, её мотив был довольно навязчивый и уж точно не грустный. — Я... э-э… ладно. Может, Уилл слушает у них только самые депрессивные песни. То есть он дал мне послушать один свой микстейп, и там всё было про смерть, о том, как тебя сбивает двухэтажный автобус, и о том, что ты никогда не найдешь любви, и всё в таком духе. Не знаю. Мне после них самому захотелось броситься под автобус. — Ну, — начала Робин, перебирая свою стопку кассет. — Грустные люди слушают грустную музыку. А от Tears for Fears тебе бы полегчало? Грустные люди слушают грустную музыку. Это было очевидное предположение, до которого Майк должен был прийти ещё на тринадцатой песне из микстейпа Уилла без единой бодрой мелодии. Но почему-то эта мысль не приходила ему в голову до этого момента. Наверное, потому что он тоже грустил, но не слушал грустную музыку. Он просто сидел в тишине или зарывался лицом в ладони под застывшую на паузе мелодию из «Марио». Или слушал шорох бумаги, перелистывая папку с рисунками Уилла (а однажды, когда злости в нём было больше, чем грусти, он разорвал пополам рисунок с собственным улыбающимся лицом). Теперь же Майк мог представить, как эта музыка заполняет комнату Уилла в унисон его собственной тишине за тысячу восемьсот миль отсюда (да, он запомнил точное расстояние). Как нарастающий вокал певца сливается с треском разорванной бумаги в руках Майка, как всхлипы Уилла тонут под строками о земле, осыпающейся на голову Моррисси, в то время как Майк заглушает свои рыдания подушкой, стыдясь слёз до такой степени, что прикусывает язык до крови, лишь бы не издать ни звука. Как Уилл отказывается вставать, чтобы поставить плеер на паузу, даже когда музыка затихает, как по их лицам в одну и ту же ночь текут слезы, пока они оба лежат, свернувшись калачиком, каждый в своей постели... Нет. С чего бы Уиллу плакать из-за него, если он почти не общался с Майком весь год своего отсутствия? Честно говоря... с чего бы вообще кому-либо проливать по нему слёзы? — Уилл не грустил, — сказал Майк, пожимая плечами. — Он сбежал из ада Хокинса на целый год. Ему полагалось радоваться. Робин оглянулась на него, засовывая в плеер очередную кассету. Она не сказала, что он идиот, но её взгляд говорил красноречивее любых слов. — Он оставил здесь всех своих друзей. Ты правда веришь, что ему было лучше самому по себе? — Без меня — уж точно, — фыркнул Майк. — Ты просто не понимаешь. Первое, что я сделал, когда снова его увидел, — это отмахнулся от него ради девчонки, которую я даже не… — Так, стоп, лучше не заходить на эту территорию. — Я постоянно веду себя с ним как мудак. И я знаю причину своего поведения, но не могу ему об этом сказать, потому что тогда он возненавидит меня ещё сильнее. Хотя я фактически уже рассказал ему об этом, и теперь, кажется, больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза, не впадая в истерику. Так что да. Без меня ему было куда лучше. — Правда? — Какое-то мгновение Робин просто смотрела на него. Её взгляд из серии «ты идиот» смягчился, а брови сошлись на переносице, как Майк надеялся, от понимания. — Он хоть раз говорил, что ненавидит тебя? Майк дрожащей рукой провёл по волосам, издав сдавленный стон. На фоне всё ещё играли The Smiths, поющие о том, как жизнь только отбирает и ничего не даёт взамен. — Нет, но… неважно. Это, между прочим, всё из-за тебя! Из-за твоей дурацкой тирады про свободу воли. Я не могу просто делать что хочу, когда хочу... все эти вещи. Вещи, которых сам Уилл бы не пожелал. Он подобрался слишком близко к правде, но Робин, казалось, всё понимала. Как и Уилл, она, похоже, просто знала. Но в отличие от ситуации с Уиллом, мысль о том, что Робин знает, не пугала, а наоборот — утешала. Словно кто-то осторожно снял груз с его плеч. Она отошла от кассетного плеера и встала рядом с ним, тоже прислонившись к стене, пока песня The Smiths пошла по кругу. — Знаешь что, — сказала она, слегка улыбнувшись, — я это приму. Пусть это будет моей виной, если тебе от этого станет легче. Но… послушай, я видела этого парня, может, раз десять, по пять минут каждый, но могу точно сказать: он смотрит на тебя так, будто готов прыгнуть в пропасть, если ты попросишь. Я не самый проницательный человек на свете — серьёзно, спроси свою сестру, она на собственном опыте знает, как я порой туплю, когда дело касается людей …но, даже если я вижу, насколько далеко этот парень готов зайти ради тебя, вряд ли то, чего ты хочешь, заставит его возненавидеть тебя. — В этом-то и проблема, — сказал Майк, откинув голову и упираясь затылком в стену. — Он бы никогда не сказал мне, что ненавидит меня, даже если бы это было так, потому что он хороший человек. Я не знаю, как ему это удаётся. — А ты, выходит, плохой? — Робин приподняла бровь. — Майк, ну серьёзно. К чему такому тебя подтолкнула моя «дурацкая тирада про свободу воли», что ты стал плохим человеком? К наркотикам? Убийству? Вандализму? Если к вандализму, могу я присоединиться? Я настоящий профи в граффити. Она засмеялась, но не над ним. Её смех звучал так, будто сама мысль о том, что Майк может быть плохим человеком, казалась до невозможности нелепой. Майк отвёл взгляд. Когда он снова заговорил, его голос звучал очень тихо, почти беспомощно. — Я попросил его переночевать в моей комнате. — И? — Робин в недоумении смотрела на него. Если Майк представлял, как рассказывает кому-то о своих чувствах, он был уверен, что все обернётся катастрофой. Он никогда не планировал признаваться, но теперь, выложив всё начистоту, без труда вообразил следующий сценарий: как понимание на лице Робин сменяется холодной, брезгливой усмешкой, как дверь захлопывается у него перед носом, но перед этим девушка выплёвывает: «Ты правда думал, что кто-то спокойно это примет?», и как по его сердцу проходит трещина, пока земля уходит из-под ног за саму мысль о том, что он возможно не обречён на вечное одиночество. Но реальность оказалась другой: он получил лишь растерянный взгляд и тишину, долгую и неловкую, прерываемую одной и той же песней, что играла уже в третий раз. Единственное, что удерживало Майка от привычного самобичевания, — это желание швырнуть кассетный плеер об стену. — Нет, ты не понимаешь, — сказал Майк, запнувшись на середине предложения. — Я… я хотел, чтобы он находился в моей комнате. Сильнее, чем следовало бы. — Ну, это стало очевидно в тот момент, когда ты начал краснеть при одном упоминании его имени, — спокойно произнесла Робин. — Так, а когда уже начнётся вандализм? Майк прижал основание ладони к глазу, надеясь, что подступающие слёзы исчезнут, если как следует потереть. — Нет никакого вандализма, — пробормотал он с глухим смешком. — Дело в том, что… он знает, Робин. Я сказал ему, что хотел бы занять его место, что хотел бы быть тем, кто пострадал вместо него, потому что я это заслужил. А он спросил, почему я так думаю, и… вот. Он замолчал, и лишь когда Робин сделала нетерпеливый жест рукой, мол «давай быстрее, Уилер», он продолжил. Майка бесило, что он буквально слышал её голос в своей голове. — Он знает так же, как и ты, понимаешь? Но разница в том, что я знаком с тобой всего два дня, и ты можешь больше никогда меня не увидеть без каких-либо последствий, и это ни на что не повлияет. Но я настолько вплетён в его жизнь, что он не смог бы вычеркнуть меня из неё, даже если бы захотел. Он живёт в моём доме, носил мою одежду, спал в моей постели и… и прикасался ко мне, не подозревая, что... — Что он ответил? Майк как раз собирался сказать «я люблю его», когда Робин перебила его. — Что? — Как он отреагировал, когда ты ему сказал? Та же самая песня заиграла уже в четвёртый раз, и Робин наконец пошла менять кассету. Комнату заполнил мягкий звук синтезатора, и Майк узнал New Order только благодаря Уиллу. — Он тебя выгнал? Накричал? Если да — я попрошу Стива надрать ему задницу. Или твою сестру… хотя нет, Нэнси прострелит ему живот и получит пожизненное за убийство первой степени. Ладно, всё-таки Стив и его бита с гвоздями. — Я, э-э… — начал Майк и тут же поморщился, услышав, насколько надломленно прозвучал его голос. — Я как бы... ушёл? До того, как он успел что-либо сказать. Кассета выскользнула из рук Робин и упала на пол. — Ты… боже. Ты даже не дал ему возможности ответить и теперь просто предполагаешь, что он тебя ненавидит? Ладно, когда она сформулировала это так, Майк и правда звучал как идиот. Он скрестил руки на груди, фыркнул и отвернулся в надежде, что Робин не заметит, как ему стыдно. — Он узнал, что я врал ему и годами вымещал на нём свою злость, потому что я — один из тех, про кого потом говорят в новостях после того, как им перерезают горло за поцелуй с парнем. Почему бы ему меня не ненавидеть? — Матерь божья… — Робин резко подошла к нему. — Уилер. Посмотри на меня. Вопреки здравому смыслу, Майк подчинился. — Это всё бесполезно, — сказал он. — Я знаю, чем обычно всё кончается для таких, как я. Либо ты умираешь молодым — избитым и сломанным, либо живёшь в одиночестве несчастным до конца своих дней. Вот моя реальность. Я просто говорю как есть. В ответ Робин толкнула его — не злонамеренно, но достаточно сильно, чтобы Майк задумался, не останется ли у него синяк на плече. — Нет, ты просто ведёшь себя как законченный пессимист. Ты можешь… нет, у тебя будет хорошая жизнь. И то, что тебе страшно признаться парню, что он тебе нравится, не делает тебя менее достойным этого. Да, возможно, ты не обзаведёшься домиком на тихой улочке и женой, подстригающей розовые кусты… — Она осеклась, поймав его скептический взгляд. — Не смотри на меня так, я понятия не имею, чего хотят нормальные люди, тем более что я сама хочу жену… Но, если постоянно твердить себе, что умрёшь в одиночестве или что-то в этом духе, рано или поздно начнёшь в это верить. Он смирился с мыслью, что умрёт в одиночестве или, возможно, даже окружённый людьми, которых не любит. С женой, к которой ничего не чувствует; в доме, который не ощущался своим. Майк принимал это как факт, как неизбежный финал своей однообразной жизни. Но он не всегда так думал. Когда он был моложе, его будущее представлялось ему иначе: квартира с Уиллом, работа над комиксами и, ну, может быть, ручной дракон в придачу. Возможно, он был наивен, но никогда не воспринимал несчастье как что-то неминуемое. Может быть, он был прав. За исключением дракона, к сожалению. Но что мешало ему хотя бы попытаться добиться чего-то лучшего? — Я не говорю, что всем суждено жить именно так, — продолжила Робин, уже более серьёзно. — Потому что это не так. Мы и без Изнанки обитаем в аду, но не существует такого Бога, который поразит тебя молнией за то, что ты чего-то хочешь, понятно? Майк провёл рукой по чёткам под футболкой. Как ни странно, они больше не казались такими тяжёлыми. — Да, — тихо сказал он. — Хорошо… погоди, ты… жена? Что? Робин улыбнулась, взъерошив ему волосы — что... нет уж, спасибо. Майк с недовольным видом отпрянул. — Да ладно, я думала, ты это уже в курсе. Я почти такая же очевидная, как и ты. А теперь... — Она отвернулась и начала рыться в том, что походило на большую кучу металлического хлама на столе. — Да где эта рация? — Что? — Уилер, какой канал ты со своими мелкими друзьями используешь, чтобы болтать? — Мелкими друзьями… — проворчал он, метнув в неё сердитый взгляд. — Ладно, седьмой. А тебе зачем? Робин лишь провернула регулятор на своей рации и ухмыльнулась, наклонившись к микрофону, полностью игнорируя Майка. — Это Красная птица. Пыжик на связи? Приём. Из рации донёсся раздражённый стон, искажённый помехами. — В последний раз повторяю, мой позывной не «Пыжик», а… — Да-да, заткнись, Пыжик, — хмыкнула Робин. — Ты знаешь, где сейчас мелкий Байерс? Приём. — Он в церкви, — с заметной настороженностью сообщил Дастин. — Я только что его туда отвёз… Ты что, следишь за мной? Приём. Вместо того чтобы ответить на вопрос Дастина — вопрос, который Майк на его месте тоже задал бы, потому что какого чёрта? — она лишь сказала: — Спасибо, что уделил время, Пыжик. Конец связи. Из рации донеслись возмущённые вопли, прежде чем Робин переключила канал, поморщившись. — Он ужасно громкий, — сказала она, небрежно бросив рацию на диван, будто это не была самая дорогая вещь в комнате. — Не понимаю, как Стив его терпит. В любом случае, ты говорил, что хочешь увидеться с Уиллом? Майк ошарашенно уставился на неё. — Когда это я такое говорил? Робин пожала плечами. — Ну у тебя снова появились в глазах сердечки, только на этот раз с грустинкой. — Прежде чем он успел спросить, что это вообще значит, потому что ему казалось, что его глаза всегда выглядят одинаково, Робин уже толкала его к двери. — А теперь иди и извинись перед своим парнем, пока я не попросила Стива отделать тебя его битой с гвоздями. Слова о «парне» не должны были вызвать у Майка предательское тепло в груди, но всё же вызвали. — Да, я… ​​э-э… ладно. — Дерзай, Уилер, — подбодрила напоследок Робин, ухмыляясь. После чего взъерошила его волосы, захлопнула дверь — и Майк остался один.