Судьба свела, выбор связал

я думаю, я влюблён в кого-то ещё. Олли смотрит на слова. Затем нажимает «отправить». Никакого взрыва. Никакой немедленной паники. Только тихая, удушающая неподвижность. Через минуту Андреа отвечает. ничего страшного рад, что ты сказал я здесь, если захочешь поговорить об этом или если захочешь слать мемы и делать вид, что ничего не было оба варианта ок Олли плачет. Он не хотел. Просто не может сдержаться. Потому что эта доброта. Эта чёртова доброта только всё усложняет. Андреа слишком хорош, а Двенадцатый— Двенадцатый — ничто. Нет, хуже. Двенадцатый — всё. Всё, чего Олли не может иметь. Всё, что, как он думал, у него, возможно, было когда-то, тогда, когда всё было глупо, и сладко, и флиртово, и так чёртовски мягко по краям, что больно. А теперь? Теперь они не разговаривают. Не по-настоящему. Теперь, когда Олли видит Двенадцатого, это происходит из-за шлема. Теперь, когда он говорит, Двенадцатый отвечает, как незнакомец. Теперь, когда он смеётся, это не над его шутками. Теперь он ни с кем не флиртует. Теперь он пишет кому-то ещё, пока Олли смотрит. Олли знает, что это не стоит принимать близко к сердцу. Двенадцатый тоже борется с Оскаром за четвёртое место. Он сфокусирован. У него туннельное зрение. Сейчас он больше гонщик, чем человек, и Олли понимает. Но принимает. Ощущается, будто Двенадцатый ушёл. Двинулся дальше. Перерос его прежде, чем Олли даже осознал, что слишком глубоко зашёл. Потому что Олли упал. Упал сильно. Упал на самое дно чего-то, из чего теперь не может выбраться. Упал лицом вперёд в ад лучших-друзей-любви-флирта-взглядов-касаний-запястий-над-планшетами-с-данными. И Двенадцатый— Двенадцатый был там. Пока не исчез. И Олли даже не может его винить. Он же сам попросил развод, разве нет? Шутя. Глупо. Просто чтобы рассмешить. Просто чтобы произвести впечатление на Андреа. Он сказал это, будто это панчлайн, будто это ничего не значит. Но, возможно, для Двенадцатого значило. Возможно, это был тот самый момент. Последняя капля. Конец эпохи. Потому что теперь только тишина. Холодная. Клиническая. Вежливые проверки связи по радио и общие инженеры, и энергия соперничества, которая уже не кусается, как раньше. Никаких больше сообщений «Олли, ты не спишь?» в 2 ночи. Никаких больше «ты выглядел тупо горячо на квале сегодня, ну ладно». Никаких больше затягиваний времени на симуляторе, просто чтобы посидеть на его столе и поныть про выбор снеков. Больше ничего. Только отсутствие. А Олли— Олли так чёртовски устал притворяться, что всё в порядке. Устал улыбаться для камер. Устал говорить Шарлю, что он в порядке, когда у Шарля уже есть Макс и чемпионский титул на кону, и ему не нужно это дерьмо с подростковой сердечной болью на коленях. Устал притворяться, будто борьба с Оскаром за четвёртое место — единственное, что у него на уме, когда всё, о чём он может думать, это как давно Двенадцатый смотрел на него так, будто он — всё. Потому что, возможно, это всё было в понарошку. Возможно, флирт никогда ничего не значил. Возможно, это была шутка. Игра. Долгий трюк для вовлечения медиа и фанатских монтажей и тиктоков. Возможно, Двенадцатый никогда не любил его в ответ. И, возможно, Олли— Возможно, он просто идиот, который не получил инструкций для продолжения спектакля. Который поддерживал искру в одиночку. Который смотрел, как гаснут огни, и думал, что гонка всё ещё идёт. Возможно, это наказание. За то, что упал слишком поздно. За то, что не сказал, когда это было важно. За то, что хотел того, чего ему никогда не полагалось хотеть. Возможно, так и бывает, когда один человек движется дальше, а другой всё ещё ждёт на последнем повороте, надеясь. А Олли— Олли всё ещё чёртовски надеется.

***

Это Бразилия. Это Бразилия, и солнце беспощадно, и воздух липкий от напряжения, и всё, о чём может думать Олли, это пожалуйста, не спрашивайте меня о нём. Пожалуйста, не произносите его имени. Пожалуйста, не поднимайте эту тему, не здесь, не сейчас, не когда вся грёбаная борьба за чемпионство висит на волоске, на проклятиях, и Олли в двух очках от Оскара и в одном от— Нет. Он даже не произнесёт этого. Вслух. В мыслях. Даже когда этот человек прямо здесь, в четырёх футах, разговаривает с другим журналистом в этом грёбаном шлеме. Так было не всегда. Было время, когда Двенадцатый вломился бы на послегоночное интервью, просто чтобы обнять Олли за плечи и сказать «он обошёл меня только потому, что красивее». А теперь? Теперь Олли не может добиться даже кивка в паддоке. Теперь они словно незнакомцы с одинаковой телеметрией. Теперь это война. Пресс-конференция хуже обычного. Олли пытается сидеть нормально, не ёрзать, не листать под столом старые фото, где Шарль не видит. Но его нога дёргается, пальцы слишком крепко сжаты на микрофоне, а желудок скручен в форму, не имеющую ничего общего с нервами и всё — с разбитым сердцем. Оскар слева от него, отвечает на вопрос с идеальной PR-гладкостью. Двенадцатый справа, в шлеме, скрестив руки, визор опущен. И тут это происходит. Журналистка поднимает руку, и Олли уже знает. Он знает. Они всегда начинают с улыбки, мягким голосом, будто так будет лучше. — Итак, Оливер — в последнее время много говорят о вашей динамике с KA12. Вы раньше были близки, но сейчас всё кажется более… конкурентным. Сказали бы вы, что ваша дружба превратилась в соперничество? И Олли— Боже. Он хочет засмеяться. Или закричать. Или встать, и выйти из этой комнаты, и с этого автодрома, и с этого континента. Но он не делает этого. Он проглатывает это. Давится этим. Улыбается, будто не больно. Потому что на это же он и подписывался, разве нет? Не только на гонки. Но и на разбитое сердце в высоком разрешении. На конец дружбы под стадионными огнями. На холодное плечо, увековеченное в превью и твитах. Он сжимает губы. Выдыхает. Затем говорит: — Не-а, мы просто сейчас очень сфокусированы. Что правда. Вроде. В основном. Это лучшее, что он может сделать, не расплакавшись. Двенадцатый ничего не говорит. Даже не смотрит на него. Следующий вопрос — для Оскара, что-то про износ резины, и Олли пытается дышать нормально. У него не получается. Потому что этот вопрос засел у него в голове. Превратилась ли ваша дружба в соперничество? Он хочет сказать нет. Он хочет закричать никогда. Он хочет сказать, он мой человек. Был. Не знаю, остался ли, но он— он был тем, с кем я смеялся посреди ночи, когда нас обоих выбили из Q2. Он был тем, кто дал мне свой зарядник и украл мой худи и сидел у меня в комнате, поедая мармеладных мишек с пола, потому что кровать была слишком скучной. Он хочет сказать, Я скучаю по нему каждый чёртов день. Но вместо этого он играет в игру. Потому что, возможно, теперь это и есть всё, что у них осталось. Игра. На трассе. За её пределами. Между стенами, и шёпотами, и несказанными вещами, которые они раньше говорили так громко. Позже тем же вечером Олли вернулся в отель. Есть непрочитанное сообщение от Андреа. Он не читает его. Он сидит в темноте, прижавшись головой к окну, смотрит, как дождь размазывается по стеклу, и думает о том, насколько меньше было бы больно, если бы Двенадцатый вообще никогда с ним не флиртовал. Потому что теперь ему придётся жить с этими «а что, если». А что, если бы они не боролись за места? А что, если бы Олли никогда не сказал «развод»? А что, если Двенадцатый всё ещё любит его так, как раньше? А что, если— А что, если Двенадцатый никогда и не любил? Он закрывает глаза и сильнее прижимает лоб к стеклу. Его телефон вибрирует. Новое сообщение. От Двенадцатого. Сердце Олли спотыкается. Он хватает телефон. Одна строка. удачи завтра Вот и всё. Всё. Ни сердечка. Ни прозвища. Ни тупой шутки про обгон Оскара, просто чтобы позлить его. Просто— Удачи. И это ощущается, будто тебя проткнули через рёбра очень маленьким, очень точным ножом. Олли что-то печатает. Стирает. Пробует снова. Снова стирает. В конце концов, он отправляет: спс Без знаков препинания. Без ничего. Он выключает телефон и откладывает его, будто он радиоактивен. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. Думает о том, как раньше было. О том, как паддок не ощущался таким гигантским домом с привидениями из несказанного. О том, как Двенадцатый валил его после каждого подиума. О том, как Двенадцатый писал ему каждое утро перед гонкой с тупой фоткой кота, или мемом про брови Макса, или каким-то совершенно проклятым рецептом фьюжн-блюда. О том, как он больше этого не делает. О том, как он больше ничего не делает. И, возможно, в этом и есть ответ. Возможно, это не соперничество. Возможно, это похороны. И Олли — единственный, кто пришёл. Олли сидит на полу в ванной. Не потому что это драматично — а потому что плитка холодная и чистая и реальная под его ногами, а всё остальное сейчас ощущается, будто кто-то трясёт снежный шар у него в голове. Дождь всё ещё стучит по окнам, как чёртов метроном для разбитого сердца, а гостиничный номер слишком большой, слишком тихий, слишком стерильный. Его телефон в руке, тускло светится с открытой строкой поиска Google. Последнее, что он вбил, всё ещё висит там: можно ли влюбиться в того, кого никогда не встречал Олли смотрит на это. Будто если будет смотреть достаточно упорно, ответ материализуется голосом, не похожим на его собственный. Потому что правда в том — он, блять, не знает. Он не уверен, что чувствовать. Он ни разу не видел лица Двенадцатого. Ни единого. Не без шлема, не под ярким светом, не на единой фотографии. Не по-настоящему. И всё же — каждый раз, когда Двенадцатый писал, рёбра Олли загорались, как гирлянда на крыльце. Каждый раз, когда Двенадцатый называл его «малыш» тем дразнящим, наглым тоном, сердце Олли трепетало, будто у него было что-то, в чём нужно признаться. Он никогда не видел его лица, но, боже, он знает его. Или… думал, что знает. А потом есть Андреа. Мягкий голос, мягкие кудри, мягкое всё. Олли видел его всего один раз, на пять минут, у грёбанного входа в гоночный центр «Мерседеса», пока прятался от своего PR-отдела. И он упал так быстро, так сильно, что до сих пор болят рёбра. Но он сказал Андреа «нет». Потому что что-то внутри не могло. Не хотело. Ощущало, будто это будет неправильно. Будто это будет изменой. Будто это будет кощунством — сказать «да» кому-то милому, когда его душа всё ещё спотыкается о того, кто больше ему не пишет. Того, кто, возможно, никогда не любил его в ответ. Экран мерцает. Олли нажимает Enter. Результаты — мягко подсвеченные статьи. Романтический мусор. Треды на Reddit от незнакомцев, пытающихся убедить себя, что это возможно. Один из топовых результатов — ответ на Quora с 200 лайками, в котором говорится: «Да. Это возможно. Любовь не о близости. Она о связи. О том, как кто-то заставляет твой мир чувствовать себя одновременно больше и меньше». Олли сглатывает. Во рту вкус сожаления. Он закрывает вкладку, открывает Spotify, листает в поисках чего-то, что не сделает ещё больнее. Не находит. Пока не выскакивает рекомендованный трек: «IDK You Yet» – Alexander 23. Олли не думает. Он просто нажимает «play». И мгновенно — он ушёл. Слова бьют слишком быстро, слишком чисто. «Как можно скучать по тому, кого никогда не встречал?» Олли закрывает глаза. Его грудь разрывается. Потому что да. Вот в чём, блять, вопрос, не так ли? Он скучает по Двенадцатому, как скучаешь по дому, которого больше не существует. Скучает по флирту, и комфорту, и несказанному чёртову всему, что жило между словами. Скучает по тому, чтобы быть желанным тем, кто заставлял каждый гоночный уик-энд чувствовать, будто они просто играют в игру вместе, будто это они против всего мира. Он скучает и по Андреа. Скучает по тому, что могло бы быть. Но больше всего он скучает по себе. По версии Олли, которая не была растерянной, и плачущей, и неспособной понять, как можно любить двоих, которые, возможно, уже больше не хотят тебя. Песня продолжает играть. Припев бьёт, как молот: «Потому что ты мне нужен сейчас, но я ещё не знаю тебя...» И, блять, Олли плачет. Прям полностью. Тихо. Грязно. Один из тех грустных-мальчишеских срывов, когда ты даже не шмыгаешь носом, а просто течёшь, пока рубашка не промокнет, лёгкие не сожмёт, а пальцы не задрожат на треснувшем экране телефона. Олли листает в поисках ответов, будто они его починят. Он открывает Reddit. Читает посты. Люди говорят о знакомстве онлайн. О влюблённости через личные сообщения. О голосовых звонках и переписке и о том, что ни разу не видели лица, но чувствовали его душой. Один человек пишет: «Мы не знали лиц друг друга до шести месяцев. Но я любил её и до этого. Я знал её голос. Я знал её сердце». Олли рыдает. Настоящими рыданиями. Такими, когда позвоночник скручивается внутрь, будто ты пытаешься сложиться в ящик и исчезнуть. Потому что вот оно. Вот что это. Вот что у него было. Возможно, всё ещё имеет, даже если оно сломано, и далеко, и расколото на что-то острое. Олли даже не думает, когда открывает AO3. Вбивает: «друзья в любовники медленный бёрн флафф хэппи энд». Находит фанфик. Начинает читать. Они знакомятся через сообщения. Шутят. Влюбляются через часовые пояса. Один боится. Другой ждёт. Кончается поцелуем в аэропорту. Олли срывается. Рыдает по-уродски. С соплями и всем прочим. Песня заканчивается. Он ставит на повтор. Снова. Снова. Потому что это больно, но это единственное, что понимает его душу. Олли обнимает колени и позволяет музыке заполнить тишину, где раньше был голос Двенадцатого. Потому что, возможно, любовь — не в том, чтобы знать чьё-то лицо. Возможно, любовь — просто в том, чтобы знать их слова, их паттерны, то, как они используют три точки вместо одной, когда нервничают. Возможно, любовь — в том, чтобы знать, что кто-то заставил тебя смеяться в самый худший день твоей жизни. Возможно, любовь — в том, чтобы скучать по ним. Даже если они никогда не имели это в виду. Даже если они никогда не любили тебя в ответ. Даже если они уже давно двинулись дальше. Олли прижимает лоб к рукам и дышит, медленно и с перебоями. Завтра — Гран-при Бразилии. В двух очках от Оскара. В одном от Двенадцатого. Всё на кону. Но всё, о чём он может думать, это: Я так, блять, влюблён в того, кто больше даже не смотрит на меня.