Еще разок

      Пэнси ждёт, пока все не выйдут из зала суда.       — Как ты себя чувствуешь? — она наклонилась к лицу Гермионы.       — Совсем нехорошо. Я удивлена, что даже помню как дышать.       Пэнси отмахнулась от нее.       — Твое тело делает все это для тебя. Как ты относишься к тому, что все здесь посмотрят на твои воспоминания?       — Я… я не знаю. Я правда не… Я просто хочу, чтобы все это закончилось, чтобы я могла пойти домой и свернуться калачиком с своим котом.       — Ты скоро уйдешь отсюда, — добавил Блейз.       — Как он мог быть таким жестоким?       Гермиона чуть не заплакала, глядя на свои колени.       — Это убивало его не меньше тебя, — Блейз и Пэнси сказали это одновременно.       — Как вы можете серьезно говорить об этом? Он был безжалостным.       — Когда Драко использует окклюменцию, никто и ничто никогда не сможет прорваться сквозь его стены. Ты это сделала. Когда он услышал, что ты начала плакать, он сошел с ума. Это было недолго, но было. Тебе это может показаться ничем, но для тех, кто его знает, это серьезно, — объяснил Блейз.       — Он сам решил быть тем, кто будет допрашивать меня?       — Нет, — быстро и резко ответил Блейз.       — Слушай, все закончится, прежде чем ты это осознаешь. Нам просто нужно представить доказательства, получить вердикт, а затем мы выберемся отсюда к ужину, — пыталась ободрить ее Пэнси.       Грейнджер кивнула, не совсем убежденная. Двери позади нее открылись, и она отказалась поворачиваться. Она напряглась, потому что почему-то она просто знала. Гермиона знала, что это он шел позади нее. Она чувствовала, как его взгляд обжигает ее затылок.       Когда Драко проходил мимо, он поставил бутылку воды на ее стол и продолжил идти. Малфой занял свое место и уставился прямо в пол.       Другие люди начали возвращаться в зал суда и заняли свои места. Когда Гарри и Тео вернулись, они оба быстро обняли ее. Нотт подмигнул ей и сказал:       — Продолжай в том же духе. У тебя все отлично получается.       Легкая рябь и тихие разговоры заполнили зал суда. Весь шум прекратился, когда верховный чародей вошел в зал и занял свое место. Он прочистил горло, прежде чем заговорить:       — Мы готовы исследовать все доказательства.       Драко и Пэнси оба встали.       — Мистер Малфой, пожалуйста, продолжайте.       — Спасибо. У меня здесь есть контракт, который был подписан мисс Грейнджер и ее родителями. В этом контракте говорится, что в случае, если их разум не будет поддаваться, они хотели бы, чтобы их убили. Повторюсь: подписано мисс Грейнджер и ее родителями. Я хотел бы представить это в качестве доказательства.       Он бросил быстрый взгляд в ее сторону, но отказался встретиться с ней глазами.       Гермиона посмотрела на Пэнси с паникой и растерянностью. Брови Паркинсон были собраны, но она ничего не сказала.       — Это все доказательства, которые вы хотите предоставить, мистер Малфой?       — Да.       — Вы можете вернуться на свое место. Миссис Забини?       — Мы хотели бы предоставить доказательства, используя омут памяти.       — Протестую!       Престон Фурнсби вскочил. Его голос пронзил комнату, резкий и громкий. Тон, который положил конец спорам еще до того, как они начались.       — Выскажите свое возражение, главный Аврор, — пресек все возгласы верховный чародей.       Фурнсби слегка шагнул вперед, его выражение лица было обеспокоенным.       — Защита пытается направит суд к просмотру воспоминаний. Обзор, основанный исключительно на утверждении обвиняемой о том, что ее воспоминания, возможно, были изменены.       Он слегка жестикулирует в сторону Гермионы, как будто она теория, а не личность.       — Нет подтвержденных доказательств фальсификации памяти. Только показания ведьмы, которая в совершенстве применила Обливейт на своих умерших родителях будучи подростком.       Бормотание распространяется по залу суда. Желудок Гермионы сжимается. Фурнсби не отступает.       — Разрешение пройти обследование в этих обстоятельствах создает опасный прецедент. Любая осужденная ведьма или волшебник может заявить об изменении воспоминаний, как только их устные показания рухнут.       Он слегка поворачивается, достаточно, чтобы увидеть Драко в своем поле зрения.       — Мы также должны учитывать, что воспоминания мисс Грейнджер, по ее собственному признанию, фрагментированы и эмоционально скомпрометированы.       Драко остается совершенно неподвижным. Оклюменция держится, но брешь есть. Взгляд Фурнсби обостряется.       — Омут не показывает истины, — осторожно говорит он, — он показывает восприятие. И восприятие может быть изменено. Отредактировано. Скомпрометировано.       Пэнси сразу же поднимается.       — С уважением, но именно поэтому…       Фурнсби прерывает ее, даже не глядя на нее.       — Кроме того, Министерство заинтересовано в предотвращении эмоционально предвзятых обзоров.       Он делает паузу, а затем наносит настоящий удар.       — Этот суд назначил командира Аврора Малфоя допросить обвиняемую из-за его объективности. Просмотр воспоминаний подорвал бы это назначение. И предложить просмотр воспоминаний в данном случае неуместно.       Подтекст тяжело повис в воздухе. Если просмотр воспоминаний разрешат, роль Драко станет подозрительной. Его челюсть сжимается. Тем не менее, он ничего не говорит. Фурнсби приближается к центру зала, слегка понижая голос, достаточно интимно, чтобы чувствовать себя главным.       — Мы здесь не для того, чтобы потакать чувствам. Мы здесь, чтобы поддерживать закон.       Фурнсби смотрит прямо на верховного чародея.       — И закон не требует от нас рассматривать магические доказательства, которыми обвиняемый может так легко манипулировать.       Пэнси попробовала снова, ее голос был громче и увереннее.       — При всем уважении, мистер Фурнсби, именно вы назначили Драко Малфоя допрашивающим, не так ли?       — Да, это правда.       — И вы также дали понять, что именно вы готовили мистера Малфоя занять ваше место после того, как вы выйдете на пенсию?       — В чем суть вопроса?       — Я хочу сказать, что вы делегировали это мистеру Малфою, потому что доверяете ему и его суждению. Возражая против доказательств из омута памяти, вы говорите, что были неправы в своем суждении, чтобы назначить его?       Фальшивая улыбка исчезла с лица Фурнсби, когда он уставился на Пэнси.       — Миссис Забини изложила свою точку зрения. Мистер Малфой, решение за вами, следует ли нам рассмотреть воспоминания в качестве доказательств, — вмешался верховный чародей.       Все в зале затихли, когда Грейнджер втянула воздух и задержала его. Она позволила себе посмотреть на Драко. Но он все еще смотрел на пол. Он медленно поднял взгляд на Фурнсби… затем на Гермиону.       — Мы примем воспоминания в качестве доказательств, — объявил он. Гермиона почувствовала некоторое облегчение. Пэнси снова села рядом с ней.       — Принесите, пожалуйста, омут памяти.       Дверь открылась и двое мужчин отнесли внесли омут памяти в зал суда. Они поставили его перед столом Гермионы и использовали свои палочки, чтобы снять белый, пустой экран.       — Мистер Малфой, пожалуйста, извлеките воспоминания у мисс Грейнджер и передайте его мистеру Соддену для осмотра.       Он подошел к Гермионе, казалось, медленными, обдуманными шагами.       — Мисс Грейнджер.       Гермиона посмотрела на него, нахмурив брови. Она ненавидела его. Прямо сейчас она его ненавидела. И она могла видеть, что он знал это по тому, как он был нежен по отношению к ней.       — Пожалуйста, подумайте о моменте, о котором сейчас идет речь, чтобы я мог его извлечь максимально безболезненно.       Она закрыла глаза и кивнула, когда была готова. Гермиона почувствовала, как он приложил кончик своей палочки к ее виску и вытащил ее воспоминания о том дне.       Она открыла глаза и увидела, что мистер Содден осматривает его.       — Это воспоминание не было подделано, — заключил он.       Драко взглянул на Гермиону, прежде чем опустится в омут памяти. Она снова кивнула. Он опустил свою палочку в омут произнося заклинание.       Свет потускнел в зале суда, а каждая голова повернулась в сторону экрана.       Солнечный свет заполняет экран. Австралия слишком яркая. Слишком синия. День, когда ничего плохого не должно было произойти. Гермиона на экране — моложе, стройнее, плотно окутана в надежде и ужасе. Она стоит на тротуаре возле аккуратного пригородного дома, пальцы сжимаются вокруг ремешка сумки, как будто это единственное, что держит ее на месте.       Рядом с ней стоят целители разума. Или то, что от них осталось. Их лица размыты. Они размыты так, как будто ты не можешь сфокусироваться, черты лица сползаются с места, как мокрая краска. Их голоса искаженные, многослойные, неправильные. Непонятно даже кто говорит, мужчина или женщина , одновременно — слишком гладко.       — Помни, — спокойно говорит целитель, — ты должна позволить им прийти к истине самостоятельно.       Гермиона кивает, сглатывая.       — Я знаю.       Они входят в дом. В доме тепло. Ее мама на кухне, папа на диване. Он улыбается им.       — Привет, — Миссис Грейнджер говорит вежливо, немного любопытно. ,       — Мы можем вам чем-то помочь?       Дыхание Гермионы сперло.       — Мама, — говорит она, мягко, с надеждой и испугом одновременно, — это я.       Они ее не помнят. Пока нет. Но они хотят. Это самая жестокая часть.       Воспоминание движется фрагментами; Гермиона показывает фотографии, свое письмо о принятии в Хогвартс, фотографии с дней рождения и праздников, поцарапанные колени. Ее родители слушают ее, когда она говорит. Они задают вопросы, показывая, что пытаются вспомнить. Минуты общения перерастают в часы.       К вечеру ее мама тихо плачет. Руки ее отца трясутся, когда он слишком долго держит фотографию.       — Ты действительно чувствуешься очень знакомо, — говорит ее мама, — вот что так пугает.       Гермиона стоит на коленях перед ней, ее глаза сияют.       — Потому что я ваша дочь.       И медленно, так медленно, это начинает укореняться. Не их память о ней, а их вера.       Дневной свет приходит и уходит, комната освещается только мягкой лампой в углу. Они сидят вместе на диване, воздух тяжелый от чего-то невысказанного.       Ее отец прочищает горло, прежде чем сказать:       — Если все пойдет не так…       Гермиона смотрит на него с фотографией в руках, на которую они только что смотрели.       — Что?       Воспоминание становится очень неподвижным в углу.       — Если мы потеряем себя, если наши мысли… если все пойдёт не так… если мы не сможем вспомнить… — ее мама попыталась.       — Мы не хотим так жить, — наконец-то закончил ее отец, — я знаю, что из всех людей именно ты сможешь нас понять. Если мы не сможем использовать наши умы, у нас ничего не останется.       Гермиона тут же качает головой.       — Нет. Нет, мы не будем об этом говорить!       Ее мама потянулась к ней за руку:       — Послушай нас.       Глаза Гермионы наполняются непролитыми слезами.       — Я пришла сюда не для того, чтобы…       — Ты пришла сюда, потому что любишь нас. И потому что, ты достаточно смелая, чтобы поступить правильно, даже когда тебе больно. Уже одно это говорит нам о том, что ты наша дочь.       Гермиону снова прервали. Ее дыхание становится поверхностным.       — Пожалуйста, пожалуйста, не заставляйте меня это делать.       Один из целителей делает шаг вперед.       — Это важная тема. Необходимо устранить непредвиденные обстоятельства.       Гермиона пристально смотрит на него.       — Я никогда не говорила…       — Если наш разум не сможет бороться, — мягко начала ее мать, — пообещай нам, что не позволишь нам страдать.       Ее отец кивнул в знак согласия.       — Мы доверяем тебе.       Слова попадают как проклятие.       — Я не могу. Я не могу… — плача умоляет их Гермиона.       Мама берет её лицо в руки.       — Ты сможешь. Потому что ты наша дочь.       Голос целителя скользит, тонкий и настойчивый.       — Они дают трезвый запрос.       Гермиона снова и снова качает головой.       — Они напуганы. Они не понимают…       — Они понимают достаточно, — прервал ее целитель.       Ее отец грустно улыбается ей.       — Мы хорошо тебя воспитали.       Гермиона рыдает. Она никогда не согласится на такое. Не вслух, и это важно.       Воспоминание переносится на следующий день.       Гермиона выглядит пустой. Измученной. Как будто она не спала целую вечность.       Голос целителя теперь ближе. Более твердый.       — Мисс Грейнджер, если мы продолжим, у них больше не будет даже воспоминаний о себе или о том, кто они есть.       Гермиона посмотрела на своих родителей. Они сидели на диване, оба смотрели в пустоту. Их разум был буквально пуст. Никаких выражений. Не в состоянии нормально говорить. Она подошла к ним и наклонилась перед ними, чтобы быть на уровне их глаз.       Она слабо улыбается им. Они даже не понимают ее присутствие. Грейнджер даже не была уверена, смогут ли они больше.       — Я не знаю, там ли вы еще. Но я должна сказать вам: я люблю вас больше всего на свете. Я горжусь тем, какой женщиной, вы меня воспитали. Обещаю, что никогда не перестану читать или пугать людей, когда буду за рулем. Я всегда буду чистить зубы маггловским способом. Я буду продолжать, продолжать бороться. В память о вас.       Теперь, она уже рыдает и едва может говорить.       — Я продолжу жить, ради вас и… Я буду носить вашу любовь с собой до конца своей жизни. Мне жаль. Мне очень жаль. Мне так жаль, что я ввела вас в это и не могу теперь вывести. Обещаю, что буду носить это с собой до конца своих дней…       Она снова встала, вытирая слезы. Грейнджер почувствовала, как целитель поднялся позади нее. Как раз когда Гермиона собиралась спросить: что нам теперь делать, заговорил целитель. И затем сразу произносит одно слово:        — Империо.       Мир меняется. Она чувствует, как ее глаза застилаются пеленой. Ее осанка выпрямляется неестественно, она как натянутая марионетка. Команда скручивается в ее разуме, как лед.       Приготовить зелье.       Гермиона двигается, неохотно. Где-то в уголках ее разума она боролась за себя. За ее родителей.       Она измеряет ингредиенты с идеальной точностью, которую не помнит, как изучает. Ее лицо пустое, ее дыхание ровное. Как только она завершает, она смотрит на целителя Разума.       Гермиона делит зелье на две чашки. Она едва запомнила, как целитель еще два раза произнёс «Империо». Она хватает чашки, крепко держа их в руках. Слишком спокойно.       Каждый из них хватает чашку, которую им передала Гермиона.       Пить.       И они это делают. Гермиона сидит между ними, когда их дыхание замедляется. Ее лицо пусто. Слезы падают, но ей все равно. Она держит их за руки, пока они не замерзают.       Организуй все правдоподобно.       Она встает с дивана, бездумно подчиняясь. Гермиона закрывает все окна. Она регулирует газовый обогреватель. Избавляется от всех доказательств, которые когда-либо были здесь.       Она подходит к целителю.       Подпиши это.       Она наклоняется, даже не читая слова и знаки, на которые указал целитель.       Целитель подходит к шкафу и что-то вытаскивает. Затем они подходят к Гермионе и вручают это ей. Это был фотоальбом ее родителей.       Затем целитель направляет свою палочку на каменное лицо Гермионы.       Когда все будет сделано, иди домой.       — Обливейт.       Гермиона задыхается, когда воспоминания складываются сама по себе, как будто слои отслаиваются. Лицо целителя полностью пустеет. Голос размазывается в шум.       Империус исчезает.       Гермиона падает на колени, когда воспоминание заканчивается.