Пьяная любовь

— Мы поднимаемся?

— Нет, напротив, опускаемся!

— Хуже того, мистер Смит, мы падаем!

©Жюль Верн «Таинственный остров».

***

      Осталось: пять дней       — Я вот сейчас вспомнил, что у меня особо ничего нет, для того чтобы ты тут был дольше одного дня. Ну, например, запасной щётки, а ещё закончился шампунь, — чуть грубыми массажными движениями Илья втирал в кожу мазь.       Толя определённо получал от этого      удовольствие, жмурясь и чуть ли не урча, как большой и довольный кот. Без слёз на спину не взглянешь, на ней были десятки красных следов от ногтей Петровского. Было ощущение, будто Илья хотел разодрать Белоручко в тот вечер.       — Всё-таки мы немного поспешили со всем этим, — его движения были чуть более агрессивными, чем надо. Словно он хотел стереть отметины.       — С чем? С поцелуем? — Брови игриво заиграли. — Я бы повторил.       — С совместным проживанием, — Петровский дёрнул его за волосы, не сильно, с любовью. Чтобы не расслаблялся. — У меня даже нет на твой размер одежды, так что будешь ходить грязным, как бомж, и спать на коврике, понятно?       На это Толя лишь прыснул от смеха и повернув голову к своему невольному соседу, смотря на него глазами, в которых отражались искры веселья. Из-за того, насколько тот был довольным и расслабленным, у Ильи чесались руки треснуть по этой дурной голове.       — Да ладно, мы с тобой можем сходить в магазин. Никто не мешает нам с тобой нацепить на лица маски и очки. Будем как те самые зазвездившиеся селебрити.       — Какой умный, посмотрите на него, — смешливая улыбка против воли появилась на лице, — Жаль, конечно, что наша «мамка» не вспомнила про бытовые вещи, ну да ладно.       Раздался звук хлопка ладони об спину и возмущенный вскрик Толи.       — Собирайся, поедем за продуктами!

***

      — Не быть нам шпионами. Мы слишком подозрительно выглядим, — пробурчал Илья, опуская прямо на глаза козырек кепки.       — Да ладно, есть в этом всём особенный шарм, — голос Толи звучал более глухой через ткань красного шарфа, который был намотан чуть ли не на глаза. Он то и дело поправлял солнечные очки, что норовили сползти, — как в плохом детективе, где главных злодеев видно за километр.       — Ага, ещё больше шарма будет, когда сотрудники магазина вызовут на нас наряд и мы поедем в ментовку. Опять, — Петровский, казалось, закидывал в тележку всё, что ему попадалось на глаза. Две пачки соды, пять видов чипсов, три бутылки газировки, три банки самой дешёвой тушёнки. Смотря на это безобразие, Толя лишь тяжело вздыхал и, ловко маневрируя за спиной Ильи тележкой, незаметно убирал обратно бесполезный товар и менял на более полезный. Как интересно он дожил до своих двадцати пяти лет с таким отношением к еде?       — Ты преувеличиваешь.       — Ага, скажи это тому охраннику, который за нами ходит уже пару минут. Дед, наверное, думает, что я с тобой тут собираю бомбу из чечевицы и шампиньонов, — в тележку полетели палка колбасы и пачка сосисок, а за ними рис, яйца, масло. Неужели Петровский соизволил взять нормальную еду?       Толя огляделся и увидел, как за пару рядов от них ходил тучный пожилой охранник и с прищуром поглядывал. Хмыкнув, лишь ответил:       — Может завидует нам.       — И чему? Тому, что мы выглядим как клоуны? — подойдя к стеллажу с бытовыми вещами, Илья положил со злорадством розовую зубную щётку, пасту и шампунь два в одном с запахом сибирской зимы, а также мочалку.       Смотря на такой набор личной гигиены, внутри Белоручко что-то потеплело, и его улыбка стала ещё шире. Приспустив с лица шарф, оказался совсем рядом с Ильей и хитро прошептал прямо в лицо:       — Нашему романтическому походу за продуктами, — натянув обратно шарф, он бодрым шагом прошел дальше.       Илья на секунду замер. Это было так неожиданно, но есть во всём этом что-то особенное. Впервые за долгое время Илья чувствовал себя по-настоящему счастливым. Смахнув с себя наваждение, Петровский догнал своего сожителя на ближайшие пять дней.       — Что же, мы и в правду со стороны похожи на супружескую парочку геев, — потянув Белоручку к молочке, он продолжил: — Стоим, спорим по всякой фигне. С чем будешь йогурт?       — С малиной, — стуча по ручке тележки какую-то замысловатую мелодию, мужчина лишь бросил: — Ну а что ты хотел? Это бытовуха, детка.       — Фу, не называй меня таким дешёвым прозвищем, — лицо Ильи смешно скривилось. — Так, я не понял, а где мои чипсы и тушёнка?       — Дорогой, ты не поверишь, — уводя под руку Петровского в сторону кассы, Толя начал на ходу придумывать какую-то невероятную историю. В ответ слышался смех и напускное ворчание.

***

      По пути домой мужчины заехали в магазин одежды, чтобы Толе не приходилось на себе растягивать вещи Ильи.       Белоручко хотел взять просто спортивные штаны, нижнее бельё и футболку, но «модный приговор» в виде Ильи запротестовал, и в итоге застряли в том магазине на целый час.       — Если мы будем жить вместе, то я хочу смотреть на что-то красивое, а не на алкоголика дядю Толю с соседнего подъезда. Тем более я уже давно хотел тебя приодеть как-нибудь симпатично, но никак повода не было, и вот такой идеальный шанс! — объяснял свои мотивы Петровский, рассматривая разные свитера.       Илья чувствовал особенное воодушевление, когда подбирал образы для Толи, а последний лишь позволял использовать себя как куклу для переодевания. Чем бы дитя не тешилось, как говорится. Тем более, возможно, за эти пять дней им понадобится еще одна вылазка из дома, а повторно выходить в этих шедевральных прикрытиях уже будет не самой лучшей идеей. В этом магазине на них тоже подозрительно смотрят.

***

      — Да как ты готовишь рис, он же так сухим будет!       — Не сухим, а рассыпчатым. Я знаю, что делаю.       — Да говно ты делаешь, кому тут лечишь?       Илья с Толей уже готовы были сцепиться. Кто бы мог подумать, что им вдвоём будет так тяжело на одной кухне? Ну, точнее, что камнем преткновения станет способ приготовления риса.       Петровский попытался потянуться к кастрюльке, за что получил ложкой по пальцам.       — Блять, больно! Что за привычка бить меня по руке? — шипел он в самодовольное лицо.       — А как с тобой по-другому? — руки сомкнулись на груди. — По-хорошему не понимаешь, поэтому заслуживаешь наказания.       — Да ты оборзел, в моём доме меня же воспитываешь, — возмущению не было предела. Казалось, ещё чуть-чуть, и у Ильи повалит пар из ушей. — Хер пойми что варишь, ещё и избиваешь, тебя плохо воспитали!       — Не твоём, а в нашем доме. Да и кто бы говорил про воспитанность! И вообще, в моей семье всю жизнь так готовили, и ничего, как видишь, здоровым и красивым вырос.       — Да потому ты вылез из Чернобыля, вот и желудок чугунный, мутант четырëхглазый, — Петровский попытался ещё раз пробиться к плите, но его лишь схватили в медвежьи объятия и понесли прочь из кухни. — Толя, я тебе этого не прощу! Я тебя придушу подушкой, пока ты будешь во сне слюни пускать! Толя, я тебя убью!       — И я тебя люблю.

***

      — Ну как на вкус, дорогой?       — Отстань.

***

      Илья успел разложить диван и постелить постель, когда Толя вернулся из ванной. Его волосы были влажными после душа, с которых капельки воды медленно капали на новую футболку и пол. Комнату обволок запах нового шампуня. Ментол с нотками ёлок.       — Мне Даня пару минут назад звонил. Сказал, что его врач всё оформил и мы официально теперь на больничном, — сообщил Петровский, — а ещё он убедил всех, что сейчас мы не отходим от фаянсового трона и тазиков, поэтому до нас нет смысла пытаться дозвониться, поэтому никто нас не будет беспокоить.       — «Мама» позаботилась, — посмеялся Толя.       — «Мама» позоботилась.       Внезапно между ними появилась неловкая тишина. Они не смотрели друг на друга, лишь бегали глазами по гостиной, будто так смогут найти ответы на какие-то свои вопросы.       — Если хочешь, я могу лечь на полу, — в словах Толи звучали оттенки стеснения.       — Не зли меня, ложись на диван и спи. Молча, — Илья первый забрался под одеяло и повернулся к стенке. На это Белоручко выключил свет в комнате.       В комнате образовалась кромешная темнота. За спиной послышался скрип дивана и шорох постели. Петровский ощущал чужое присутствие всем своим естеством. Было в этом что-то трепетное. Илья старался не шевелиться и не дышать лишний раз, будто боялся спугнуть эту умиротворяющую атмосферу.       — Мне… Мне понравилось проводить с тобой время, — послышался голос сзади.       — Мне тоже. И да, ужин мне понравился.       Смешок.       — Я рад.       Находясь между сном и явью, Илья почувствовал, как его открытое плечо накрыли одеялом. Решив, что ему это померещилось, он провалился в глубокий сон без сновидений.

***

      Осталось: четыре дня.       Как назло, Илья открыл глаза в семь часов утра. Вообще в планах было поспать хотя бы до десяти, но раз уж встал так рано, то тогда можно заняться уборкой. Генеральной.       Первой комнатой, павшей под его растерзание, стала кухня. Сначала старался делать всё тихо, чтобы не разбудить гостя, но со временем хозяин квартиры поймал раж. Тишина давила на мозг, поэтому в голову лезли неудобные вопросы, и, чтобы их заглушить, стал иногда чуть сильнее нужного хлопать шкафчиками, гремел тарелками, кастрюлями. Во время процесса намывания холодильника к нему вышел взлохмаченный после сна Толя. По его лицу было видно, что проснулся человек не с самым хорошим настроением.       — Я всё понимаю, но какого чёрта ты решил, что уборка в ранее утро — это прекрасная идея? — его голос был хриплым после сна и от этого звучал ещё более грозно.       За несколько шагов преодолев расстояние, Белоручко резко взял за руку, заставив Илью подняться, сжимая его ровно там же, где желтел синяк.       — Если ты забыл, то напомню что ты тут не один, и имей совесть учитывать это, — это прозвучало словно приказ.       На кухне пахло моющими средствами, шампунем и паникой.       Илья уже хотел сорваться и начать предъявлять о том, что Толя тут вообще-то никто и не его проблемы, что тот дрыхнет допоздна, в отличие от нормальных людей, но, увидев чужой взгляд, все слова застряли в горле.       В глазах напротив была кристальная ясность, и больше нет вчерашних искр игривости.       Губы сами начали говорить, не давая возможности своему владельцу как либо солгать:       — Мне невыносимо находиться в тишине и ничего не делать, — голос звучал тихо, а взгляд был затравленным. — Я так не могу. Просто лежать и смотреть в потолок. Тем более… Тем более когда ты рядом.       Отпустив чужое запястье, Толя тяжело вздохнул. На мгновение он замер, словно перебирал всевозможные ответы на неожиданное признание. Подойдя к столешнице, Белоручко включил чайник и, опираясь на столешницу, стал задумчиво ковырять заусенцы. Старая нервная привычка от которой думал избавился ещё в институте.       — Давай вот так, если ты хочешь убраться, надень наушники и разбери шкаф, помой окна, протри полы. Всё что угодно, но не нужно утром так шуметь, — в голосе не было властных и раздраженных ноток, как было раньше. Осталась только понимание с примесью усталости. — Чай?       — С двумя ложками сахара, — Илья даже не заметил, как всё его тело было напряжено до предела, но вот сейчас, разжав кулаки и опустив плечи, он наконец ощутил это — скованность, медленно отступающую прочь, — будешь кушать?       — Давай, — налив две кружки чая и поставив на стол, Толя лишь сонно плюхнулся на стул и стал дожидаться своего завтрака, периодически зевая.

***

      — А мазь хорошая, уже намного меньше видно следы, — подметил Илья.       Его руки нежными движениями втирали в спину «Окопника», словно неосознанно пытаясь загладить вину за утренний инцидент. Кожа под его пальцами была упругой, мягкой и, что самое удивительное, она вся усыпана в родинках. Невольно засмотревшись на то, как от прикосновений живая плоть перекатывается, Петровский не заметил, как за каждым движением следили краем глаза. По крайней мере до тех пор, пока голос Толи не нарушил тишину. Он был чуть громче нужного, словно себя заставляя:       — Мне кажется, мазь уже давно впиталась.       Очнувшись словно ото сна, Илья резко отдернул руки. Осознание того, что он сейчас сделал, ударило его смесью стыда и неловкости, от чего шея начала краснеть. Нервный смешок раздался по гостиной.       — И в правду, кто бы мог подумать, — рука потянулась за тюбиком, но её остановили на полпути внезапным предложением.       — Хочешь, я тебе помогу? — Толя поднялся, но не спешил надевать на себя футболку. Он с голым торсом сидел и рассматривал лицо напротив, ловя все эмоции.       — С чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости? Спасибо, я сам. Всё равно они все спереди.       — Уверен? — наигранно равнодушно произнес Белоручко, из-за чего у Ильи начали закрадываться не самые хорошие мысли.       — В смысле? — Брови непонимающе сомкнулись над переносицей. Петровский с некоторой долей наивности рассчитывал, что возникшие предположения — это просто высшая степень испорченности, но следующие слова Толи разрушили какие-либо надежды.       — Что они все спереди? Я помню как минимум три засоса у тебя на спине. Один на левой лопатке, второй посередине и третий чуть правее от позвоночника, прям на рёбрах, — Толя с такой невинностью и сердечной простотой описывал, словно говорил о том, что он собирается приготовить на обед. Но глаза показывали совершенно другую картину. В них мелькал огонь, готовый вот-вот поглотит Илью.       Воздух в комнате стал густым, словно патока, и казалось, что температура поднялась на пару градусов. Дышать получалось через раз. В горле пересохло, а язык еле как шевелился:       — Какого чёрта ты запомнил это? — всё тело вздрогнуло, когда он почувствовал прикосновение к своей спине. Илья постарался уйти от чужих пальцев, но Толя лишь схватил его за ткань домашней футболки, словно прося не убегать и не закрываться.       — Как я мог забыть такое? Ведь каждую отметину я оставлял с таким трепетом и… — недосказанное слово повисло между ними тяжелым грузом. Взяв в руки тюбик мази, Толя решил перевести тему: — Снимай футболку и поворачивайся спиной.       В голове Ильи самый настоящий бардак, а на душе буря из чувств. Он даже не понимал, что конкретно чувствует сейчас, его просто раздирало от всего этого.       — Какой же ты мудак, Толя. Ты специально так делаешь? Заставляешь меня чувствовать себя как… Как!.. Я даже не знаю как! Что за дела? Я вообще не понимаю ни твоих мыслей, ни твоих мотивов. Что это всё значит? — его руки потянулись к чужому горлу, но остановились на полпути. Осознав то, что он хотел сделать, Илья зарылся пальцами в свои волосы и стал оттягивать их с силой, чтобы прийти в себя. Чтобы вернуть контроль над своим телом, — Нет, ничего не говори. Я ещё не готов. Не готов.       Видя это, Толя поджал губы. Убрав мягко, но настойчиво руки от головы, мужчина крепко обнял напряжённого до предела Петровского. Последний сначала сопротивлялся и даже несколько раз ударил по спине кулаком, но потом быстро сдался и просто обмяк в чужих руках.       Посидев так какое-то время, Илья начал ëрзать и своим уже обычным чуть приказным тоном сказал:       — Всё, отпускай. Давай, быстрее обмажемся этой вонючей мазью и будем готовить что-нибудь. Хочу выпечки домашней.       — Хорошо. Поворачивайтесь, пациент, снимайте вверх.

***

      — Не спишь?       — Нет…       — Может поговорим?       — О чём, Толь? Давай позже.       — Когда? Уже второй день прошёл, а мы так и бегаем вокруг да около. Мы же договаривались.       — Я тогда это сказал, потому что выбора не было.       — Но ты же понимаешь, что время идёт, и рано или поздно нам нужно сделать это. Уже через три дня нам нужно будет на съёмки. Если мы не поговорим, то всё повторится, но к нам уже не придёт Даня, чтобы решить все наши проблемы.       — Я знаю. Но дай мне ещё день. Я обещаю, мы поговорим.       — …       — Толь?       — Хорошо. Послезавтра мы сядем и поговорим. Хорошо?       — Хорошо. Спокойной ночи.       — И тебе спокойной ночи… Дорогой.

***

      Осталось: 3 дня.       Илья спал очень беспокойно. Тело морозило, но он скинул всё на то, что сейчас поздняя осень, а отопление ещё не включили, поэтому только сильнее укутался под одеяло. Сны были короткими, но в них чувствовалась липкая тревога, паника и то самое чувство беспомощности, когда…       Проснулся Петровский от чужих прикосновений к своему лбу. Глаза не хотели открываться, но всё же, приложив силы, сделал это. Мужчина чувствовал, как тело полностью ломило и горело от высокой температуры. Ужасно сильно хотелось пить, о чем сообщил хрипящим голосом.       Принесли не только кружку с водой, но ещё и градусник. Илье помогли сесть, и он пил жадно, большими глотками, едва ли не давясь.       — Тише, не торопись, — Толя похлопал по спине, когда Петровский все-таки закашлял, — принести ещё?       — Нет.       — Понял, давай я тебе поставлю градустник.       Градустник оказался холодным. Хотелось уйти подальше от этого мерзкой прохлады, но он лишь сжимал зубы. Терпи, терпи, терпи.       — Тридцать восемь и восемь, — заключил Белоручко, его взгляд стал беспокойным. — У тебя есть какие-нибудь лекарства дома?       — Мгм, — положительно покачал головой. Ужасно сильно хотелось спать. Прикрыв глаза, Илья лишь зарылся с головой под одеяло. Так было соблазнительно упасть в объятия темноты и забыться во сне.       — Илья, пожалуйста, не засыпай, — одеяло аккуратно, но настойчиво стащили с него, от чего бросило в еще больший озноб. Тон звучал не как просьба, а как мягкий, но приказ. — Нам с тобой нужно сбить температуру. Скажи, где аптечка?       — На холодильнике, — послышались отделяющиеся шаги. На кухне какое-то время что-то гремело, шелестело. Толя вернулся с полиэтиленовым пакетом, где несчастно лежали полупустые упаковки просроченных таблеток Артефлю и Но-шпы. Без слёз на эту «аптечку» не взглянешь.       Илья лишь ещё раз спрятался под одеяло, в этом случае сгорая со стыда за собственную беспомощность и неспособность о себе позаботиться.       — Давай пока вот так сделаем, — нарушил тишину Толя. В его голосе не было осуждения. Он звучал спокойно, с заботой, как тот самый добрый доктор, что смотрел на безнадёжного, но такого очаровательного пациента, — я сделаю тебе компресс, отпою чаем, поеду в аптеку и в магазин, а ты в это время поспишь, хорошо?       Под Белоручко слегка прогнулся диван. Совсем рядом с Ильей. Последний ощутил сквозь ткань одеяла лёгкое поглаживание по своей голени. От этого действия в груди разлилось тепло. На это Петровский непонятно угукнул и только сильнее зарылся. На этот раз не было чувства стыда. Нет, теперь была невероятная нежность, что струилась по венам, проникая в самое сердце. Давно об Илье никто не заботился.       — Замечательно, подожди меня, никуда не убегай, — прозвучал, словно сквозь туман, весёлый голос Толи.       — Ха-ха, очень смешно, — пробурчал недовольный комок одеяла.       — Ну, если ты оценил, значит, всё не так плохо, — послышался звук включённого чайника, стук дверцы шкафа, шум воды из ванной, — давай выходи из своего кокона, бабочка, будем сбивать температуру. Фу, ты весь вспотел, давай тебя переоденем.       — Нет, отвали, я не выдержу этого. Пожалуйста! — отпирался Петровский, но его мнение очень тактично игнорировали. — Убери свои ледяные руки от моего тела! А ну убрал, иначе я тебя ударю!       — Ну попробуй, а пока я тебя переодену, — не прикладывая особых сил, Толя стащил с больного футболку.       — Какой же ты…       — Заботливый? Добрый? Внимательный?       — Садист. Признайся, тебе же нравится, как я страдаю и молю о пощаде, — как-то трепыхаться уже не было сил, поэтому просто отдался воле судьбы.       — Ну признаюсь, я чувствую легкую степень удовлетворения от всего этого. Хотя… Было бы намного интереснее, если бы у тебя были силы на более активную борьбу, так намного интереснее, — надев на Илью свежую футболку, Толя положил ему на лоб прохладное полотенце, смоченное в смеси воды и уксуса.       — Какой же ты извращенец, фу. С кем я только живу? — принюхавшись, нос скривился, — Блин, Толя, что за фигню ты мне на лоб положил?       — Компресс? У меня в семье так всегда делали.       — Из-за запаха я себя чувствую законсервированным помидором, — пожаловался Илья, но полотенце не стал скидывать. Прохлада действительно помогла почувствовать облегчение от болезненного жара. Он прикрыл глаза, — Так значит… Тебе нравится, когда я сопротивляюсь?       Петровский сразу же пожалел о том, что вообще открыл свой рот. По всей видимости, температура напрочь отключила его мозги, и поэтому не мог фильтровал того, что говорил.       Толя же не сразу ответил. Сначала ушёл на кухню, где уже вскипел чайник, и почти сразу вернулся с кружкой горячего чая. Подав его Илье, так же молча сложил руки у себя на коленях и нервно теребил пальцы.       Когда Петровский уже подумал, что его просто проигнорируют, Толя произнёс:       — Не совсем. Мне нравится, когда ты показываешь свои настоящие эмоции. Они настолько яркие, настолько по-детски искренние, что дух захватывает. Я понимаю, что это звучит до ужасного заезженно, но просто ты со стороны себя не видел. Ну, проще говоря, мне нравишься ты. Любой.       Чувство экзистенциального шока и, может, совсем чуть-чуть кризиса захлестнуло Илью с головой, словно цунами. Ему казалось, всё выше сказанное — это просто бред из-за высокой температуры или вообще это ему снится, и Илья сейчас проснётся, и окажется, что он уснул на полу на даче Фёдора, и никакого секса по пьяни не было, и Толя как был робким и неуклюжим парнем, так и останется. Но нет. Это правда.       — Ты что, совсем дурак? — сгоряча выпалил Петровский. Поняв, что сейчас на признание в чувствах ляпнул, постарался реабилитировать хотя бы в своих глазах: — То есть это не то, что я хотел сказать. Я имел в виду, что это очень круто, что ты… Что я… Что мы… Да блять! Обязательно было это говорить тогда, когда у меня вместо мозгов сопли?!       Психанув в конце, Илья и запустил в сторону Белоручко подушку. Последний лишь снисходительно покачал головой и поймал одной рукой эту несчастную подушку.       — Не нервничай ты так, я же не требую от тебя ничего. Я просто ответил на твой вопрос и всё, так что допивай чай и ложись. А я пока съезжу за всем необходимым, — на губах играла легкая улыбка. Рука взлохматила чёрные кудрявые волосы. Толя поднялся и довольно быстро собрался.— Не скучай, дорогой, если что, я взял твои ключи. Веди себя хорошо, не спали дом. Я скоро.       Послышался хлопок двери, и Илья остался один на один со своими мыслями.       Оглушительная тишина настала в квартире. Казалось, всё остановилось с уходом мужчины, но это не было сродни болезненной пустоте одиночества. Нет. Это было словно та самая возможность перевести дыхание, очистить разум. Слова Толи не висели тяжёлым грузом в воздухе. Они были словно той самой путеводной звездой, что так нужна была ему.       «Мне нравишься ты. Любой»       Словно смакуя сказанное в мыслях, Илья проигрывал их, стараясь повторить интонацию, с которой это сказал Толя.       «Мне нравишься ты. Любой»       «Мне нравишься ты»       «Нравишься»       «Ты»       «Любой»       Петровский вздохнул. Он позволил себе не искать в этом всём какого-либо подвоха и скрытого смысла. Просто разрешил поверить в «нравится» без каких-либо условий и требований. Даже если сейчас в таком жалком и слабом состоянии. Просто принял это как факт, и от этого становилось по-настоящему больно.       Эта боль была такой сладкой, манящей… Освобождающей. Хотелось, чтобы это никогда не кончалось.       Чёртов Толя. Своими словами снял старое заклятие, что мучило его всю его жизнь. От этого хотелось искренне смеяться. Кто бы мог подумать, что решение окажется так близко? И его найдёт именно тот, кого Петровский считал слабым, нелепым, а на деле оказался сильным и честным с самим собой человеком.       Илья ждал. Не того, что ему принесут лекарства или продуктов, совсем нет. Он ждал Толю. Тихого присутствия и чувства, что появлялись вместе с ним. Рядом с Белоручко можно отпустить контроль и просто… расслабиться.       И когда в замке щёлкнул ключ спустя полчаса, Петровский больше не сомневался. Когда зазвучали шаги и шуршание пакета, он чувствовал, что больше не было страха, злости, отчаяния. Словно та война, что в нём всё это время была, наконец-то закончилась. Оставалась только усталое удовлетворение и желание жить.       — Привет, не спишь? — Толя, не раздеваясь, сел рядом с постелью и, положив руки под голову, смотрел. Наконец-то Илья увидел в этом взгляде то, чего так старательно не замечал. Любовь. — Чего это ты такой довольный?       — Да так, понял кое-что. Завтра узнаешь.       — Как много тайн… Но я буду ждать.

***

      — Толь… Обними меня.       — Всё для тебя, дорогой.