Пьяная любовь

Мы узнавали друг друга по знакам

Интуитивно, наивно, но не просто так

Мы научились ответы читать в глазах

Сделали верный навстречу шаг

©Сергей Лазарев — пусть весь мир подождет

***

      Несмотря на то, что Илья вчера очень поздно уснул, — в этом огромное «спасибо» Толе и его высокому либидо, — просыпаться было очень легко и приятно. Хоть тело немного гудело от усталости, но это была такая приятная усталость. Настроение было такое хорошее, что ему казалось, он способен свернуть горы.       Потянувшись, Петровский проверил время на телефоне. До будильника осталось минут семь. Вздохнув, его голова повернулась в сторону Толи. Тот сладко спал на спине, тихо сопя. Одеяло валялось где-то в его ногах.       Илья уже хотел обратно накинуть на него одеяло, но замер. В голове появилась маленькая, вредная шалость.       Аккуратно перекинув ногу через Белоручко, чтобы не разбудить сразу, Илья устроился у него на бедрах. Нависая над Толей, он стал оставлять на коже лёгкие поцелуи. Щёки, губы, шея. Ничто не оставалось без его внимания. В это время пальцы забрались под футболку, мягко и медленно проводя по груди, торсу, ребрам. Это были дразнящие и неспешные движения. Руки спускались всё ниже и ниже, пока не оказались на линии резинки боксёров.       Петровский почувствовал, как его скинули обратно на диван, от чего послышался вскрик. Руки мгновенно зафиксировали над головой, а тело было надёжно прижато к постели всем весом.       — И кто это у нас проказничает? — на губах растянулась игривая усмешка. Голос Толи был таким соблазнительно хриплым после сна. — По-моему, кое-кто вчера жаловался, что его заездили до смерти и он больше не захочет секса до конца жизни.       — Да, кажется, это был ты. Ещё звучало «пожалуйста, пощади, Илья», — он бессовестно врал и провоцировал. Потеревшись своим возбуждением о бедро Толи, чувствуя внутри восторг от того, как золотые глаза мгновенно темнеют, — А ещё ты говорил, что хочешь к маме.       — Слишком много дерзости, дорогой. Ну ничего, сейчас я это выбью из тебя, — он уже хотел наклониться к лицу Ильи, но тут зазвучала мелодия будильника разрушая с дребезгом всю атмосферу.       — Упс, не судьба. Нужно вставать, иначе опоздаем, — Илья состроил такое невинное лицо, что на долю секунды можно было поверить словам, но хитрый взгляд выдавал его с головой. — Может, в следующий раз попробуешь.       — Ты же понимаешь, что за такое должна последовать месть? — несмотря на всё это, Толя не отпускал. Его голос приобрёл угрожающие нотки, а в глазах загорелся огонь, — Мне тут стало интересно, успею ли я за десять минут заставить тебя кончить? Думаю, если мы немного опоздаем, никто не расстроится.       — Толя, нет! Режиссёры нас убьют! Отпусти! — Илья стал извиваться, а когда почувствовал, как с него стали стягивать трусы, заверещал: — Я всё понял, простите, извините!       Толя замер. Посмотрел на него сверху вниз — долго, с притворной задумчивостью. Потом вдруг наклонился и быстро чмокнул в кончик носа.       — Ну и чудно, — мило произнёс он, как ни в чём не бывало. Белоручко отпустил его руки, встал и довольный пошёл в ванную, — приготовь что-нибудь, пожалуйста. А я пока в душ схожу.       Стук сердца отдавало в виски, а грудная клетка тяжело вздымалась. Илья так и остался лежать, пытаясь переварить то, что произошло. Чёрт, его сейчас переиграли в собственной игре.       — Козёл! — с чувством бросил он.       — Я тебя тоже люблю, — прозвучало глухо, а потом сразу же послышался звук душа.       Против воли на лице Петровского появилась счастливая улыбка, а в груди потеплело. Уткнувшись в Толину подушку, он сделал глубокий вдох.

***

      На кухне была уютная тишина, которую нарушал лишь звук стука вилки о тарелки. В комнате витал запах кофе и жареной колбасы с яичницей.       Вообще Илья не любил завтракать, но с Толей это было чуть приятнее делать. Да в принципе большинство бытовых вещей стало приятнее делать с ним. Но естественно, он об этом не скажет. Нельзя, чтобы тот слишком зазнался.       — Вот, держи, — на тарелке появился хлеб, любовно намазанный маслом и кружочком колбасы сверху. Белоручко принялся делать второй бутерброд, уже для себя.       — Спасибо, — откусив кусок, Илья немного помолчал, а после, проглотив, спросил ровным и будничным тоном: — Получается, мы в отношениях?       Рука замерла на секунду, но после продолжила намазывать масло, уже чуть более сильнее.       Ответ получился таким же спокойным.       — Получается, да. Мы с тобой в отношениях.       — Круто.       — Это да.       — Пошли тогда сегодня на свидание?       — Хорошо, дорогой. Будешь ещё? — Толя указал на бутерброд взглядом.       — Давай.

***

      Сидя в машине, Илья с Толей с тоской смотрели на пробку. Впереди случилась авария, и поэтому весь проспект заблокировало как минимум на час. Начальство их по голове не погладит за опоздание, и так из-за них съëмки встали на пять дней.       — Как думаешь, Лина нас убьёт?       — Расслабься, Толь. Мы же не пробухиваем съëмки, — Петровский успокаивающе похлопал того по бедру, — Сейчас напишем в чат: «Бля, сорян, мы тут застряли», и нам всё простят. Да и тем более я уверен, кто-то из наших тут тоже торчит. Спорим, за несколько машин от нас стоит Лина и всех матом кроет.       — Ну тоже верно, — пальцы, что до этого беспокойно тарабанили по рулю, остановились. — Эм… Куда пойдём на свидание?       — Ну… Как тебе вариант пойти в бар какой-нибудь? А потом ко мне или к тебе, — тёмные брови игриво заиграли.       — Может лучше в кино, а потом к тебе?       — Хорошо, — посмотрев сеансы на вечер, лицо Ильи скривилось. — Фу, одна муть. Так, а как тебе вариант пойти гулять по парку?       — Да ну, уже слишком холодно, чтобы гулять. Тем более я слышал ночью, как ты кашляешь.       — Мы пиздец, а не романтики. Ладно, забей, поехали сразу ко мне, закажем доставку, глянем что-нибудь, — подумав, добавил, — а потом потрахаемся.       — Отличный план, — сквозь смех сказал Толя, — особенно последний пункт мне нравится.       — Я знал, что ты оценишь, — рука Ильи невинно придвинулась выше, мизинцем задевая ширинку джинс Белоручко. — Скучно стоять в пробке вот так.       — Тоже так думаю, — спокойно произнёс он, шлёпнув по пальцам. — Но это не значит, что надо распускать свои шаловливые ручки.       — Больно, блять! — отдëрнув руку к себе, Илья раздражённо зашипел. — Прям по суставу. У тебя вырабатывается очень плохая привычка — бить по рукам. Особенно меня.       — Плохих мальчиков нужно пороть, — Толя посмотрел на него с улыбкой и подмигнул. — Тебя особенно.       — Ой, отстань, — скрестив руки на груди, Петровский упрямым взглядом смотрел на дорогу. — Давай двигайся, там место появилось.       Быстро осмотревшись и убедившись, что никто на них не смотрит, Толя наклонился к мужчине и губами мазнул по челюсти.       — Не дуйся, — машина придвинулась на полметра. — Люблю тебя.       — Угу, — шея слегка покраснела. — Я тоже.

***

      Эпилог.       Кто владеет временем, тот владеет своей жизнью.       Так всегда считал Даниил, поэтому у него каждый день был расписан. Чётко было прописано, во сколько он встает и засыпает, сколько по времени принимает пищу, моется, занимается саморазвитием, отдыхает. Был у него особый пунктик на это. Он искренне считал, что если бы все так делали, то жить стало бы проще. Как минимум ему.       Поэтому его раздражали Петровский и Белоручко. Они словно были олицетворением хаоса, что так не нравятся в людях Дане.       С первого дня знакомства с Ильей у Даниила в голове вертелось только одно слово.       Самодур.       Смотря на него, сразу было понятно, что человек живёт по своим каким-то законам. Он мог опаздывать, оправдываясь тривиальным «бабушку через дорогу переводил», даже не стараясь делать вид, что ему стыдно. Спорить до хрипоты о интонации одной единственной реплики с режиссёром. Решать проблемы, которые сам же устроил. Но, несмотря на весь этот бардак в голове, была в нём одна особенность: когда дело касается роли, то становился ужасно дотошным. Учил каждую реплику до запятой. Казалось, что если Петровского разбудить среди ночи, то расскажет не только свои слова, но и чужие. И это было не из профессионализма и дисциплины, а из одержимости собственной исключительностью.       Эта смесь из сумбура и эгоистичной придирчивости сводила Даниила с ума.       Толя был не лучше. Такая же противоречивая личность.       С одной стороны, он был кротким. На площадке ниже травы, тише воды, не спорил, старался выполнять всё, что ему скажут, предсказуемый. Почти идеальный сотрудник. Единственный минус: часто забывает текст. Но тут Дане кажется, что дело не в плохой памяти или лени. По растерянному лицу Толи сразу видно, что тот и в правду всё учил. Скорее, был больше в ступоре. Словно роль Антона вызывала в нём отторжение и огромный диссонанс внутри.       Но самое странное, именно эта роль так подходит Толе. Словно был для неё рождён. Когда включаются камеры и погружается в роль, в нём видна та самая искра, что зацепила всех во время проб. А потом что-то щёлкает в его голове, и всё. Белоручко стоит с глупым выражением лица и говорит тихое: «Простите, я забыл слова».       Словно в нём срабатывает какая-то аварийная кнопка, что гасила в нём разгорающийся пожар. Даниила бесила и удивляла эта бессознательная самоцензура.       Раньше он не мог понять, как правильно охарактеризовать Толю, но после того как увидел те синяки и засосы, понял, кто перед ним сидит.       Волк в овечьей шкуре.       Точнее, волк, который забыл, кем является на самом деле, потому что буквально прирос к роли «жертвы».       Все те взгляды Белоручко, обращённые в сторону Ильи, были не из зависти, как Даниил думал. На самом деле это был чистый взгляд хищника, что нашёл для себя идеальную цель. Ведь если порассудить, то сам Петровский был овечкой в волчьей шкуре.       Они были одновременно так похожи и такими разными. Один кричал о своей силе, пряча уязвимость, другой бормотал о слабости, маскируя мощь.       Даниил принял поражение с честью. Кто бы мог подумать, что хваленая проницательность даст сбой?       С того момента он решил присмотреться к этим двум внимательнее.       Прошёл месяц наблюдений, и мужчина подметил пару вещей:       Первое.       Толя намного меньше впадал в ступор. Он не стал великим актёром, совсем нет. Всё ещё были видны шероховатости. Но было видно, что тот перестал бороться с ролью Антона Звёздочкина и ему стало легче отыгрывать сцены. Он больше не смотрел на мир с детской растерянностью. Словно Толя наконец-то смог найти опору и стоять на ногах уверенно. От этого не стал более общительным или менее неуклюжим. Нет.       Но появилась какая-то странная, почти незаметная глазу твёрдость. Если раньше ему делали правки, то он лишь кивал и говорил: «Да, конечно», и молча исполнять то, что его просили. Сейчас же Толя внимательно слушал, кивком соглашаясь, а потом спокойно возражал:       — Я понимаю, о чём вы говорите, но давайте всё-таки попробуем по-другому. Мне кажется, что именно так будет в характере Антона.       К удивлению Дани, к нему прислушивались. Он не повышал голос и не требовал. Его тон был тихим и ровным, без былой дрожи и робости, от чего звучал весьма веско. Сопротивляться этому было тяжело. Как оказалось, у Толи огромный талант к тому, чтобы мягко, но непреклонно убеждать других людей.       Второе.       Илья стал тише. По-своему. Не в плане голоса — о нет, он всё также мог орать, спорить, огрызаться. Но за этим больше не стояла паника человека, у которого задели чувство собственного достоинства и пытались отобрать контроль. Его скандалы стали… прицельными. Теперь Петровский позволял себе высказываться только тогда, когда в этом была польза не только для себя, но и для других.       Словно у него появился внутренний стоп-кран. И всё чаще Даниил замечал в моменте, когда этот поезд по имени «Илья» был готов давить всех и вся, как один взгляд золотых глаз срывал этот кран. После этого Петровский тяжело выдыхал и старался уже более спокойнее объяснить свою позицию.       Также его слепая дотошность стала более эффективной. Тот всё так же спорил до посинения об интонации в одной несчастной реплике, защищая как свою святыню, но теперь стал учитывать контекст. Если раньше для Ильи был важен только Олежа, а всё остальное — фоном, то теперь стал принимать во внимание роль его партнёра, атмосферу, общую идею. Его въедливость больше не была для самоутверждения. Теперь это был инструмент для выведения сцен на новый уровень.       Особенно это было видно в сценах, где присутствовали Олежа и Антон только вдвоём. Их химия стала столь сильной, интригующей и притягательной, что режиссёры периодически забывали сказать «стоп», заворожённые тем, что происходит в кадре.       Даниил чувствовал самый настоящий восторг учёного, что наблюдал и изучал новую форму жизни. Толя и Илья всё также остались олицетворением хаоса, но теперь чувствовал совершенно другие эмоции по отношению к ним. Мысленно он завершил отчёт по наблюдениям, когда чужая рука преградила путь к проёму.       — Куда намылился?       Илья, облокотившись об косяк, с весельем смотрел на него. Чуть поодаль в тени стоял Толя, держа в руках куртку.       — Домой, рабочий день закончился, — сухо произнёс Даня, натягивая перчатки.       — Не-не, так не пойдёт. Мы с Толей весь месяц пытались тебя выловить после работы, а ты умудрялся от нас сбежать, — наигранно осуждающе цокнул Петровский.       — Я не сбегал.       — Да-да, конечно. Короче, поехали ко мне, уговорим коньяк.       — У меня вообще-то расписание, — не то, чтобы и правду не хотел, скорее чисто по привычке попытался отказался.       — Да и в это расписание входит «выпить со своими сыночками-корзиночками», — не отступал Илья, — сейчас.       — Господи, сколько вы ещё будете шутить про это? — тяжело выдохнул Даня, — надеюсь, вы не будете при мне лобызаться?       — Откуда ты… — ошарашенно произнёс Илья, но его оборвал голос Толи:       — А я надеюсь, ты не будешь нас так пристально изучать?       Выйдя из тени, он положил свой подбородок на плечо Ильи. Его взгляд прям говорил: «Не только ты тут один такой наблюдательный».       Посмотрев на то, как они естественно смотрелись вместе, с какой искренностью и благодарностью смотрели на него, Даниил прыснул. Его плечи слегка тряслись, а из горла вырвался смех.       — Договорились, — вытащив из кармана телефон, он отменил запись к парикмахеру.       Впервые Даня искренне восхитился той сумбурности, что представляли из себя его коллеги. Может, даже чувствовал лёгкий укол зависти, ведь они казались такими живыми и счастливыми без расписания и дисциплины. Может… Ему тоже стоит поддаться хаосу?