Преимущества вандализма

      Лето в Хогвартсе раскалило каменные стены до состояния тёплого печенья. Большая часть учеников разъехалась по домам, включая Рона и Гарри, бедного Гарри, который после смерти Сириуса, казалось, смотрел не на реальность, а на пустоту. Гермиона пообещала писать ему, но на сердце все равно лежал тяжелый камень.       Воздух в библиотеке был густым, сладким и неподвижным. Мадам Пинс дремала за конторкой, обмахиваясь сложенным пергаментом, а Гермиона сидела в своём углу, растрепанная, с закатанными до локтей рукавами мантии, и пыталась заставить себя читать «Теорию трансмутации для продвинутых». Не читалось. Она зевнула и открыла «Сборник забавных случаев с участием неправильно приготовленных зелий (и их последствий)», который они с В. облюбовали на прошлой неделе. Её последняя запись о том, что профессор Трелони, вернувшись в Хогвартс, на радостях предсказала ей «супружество с существом водной стихии, вероятно, большим осьминогом», висела без ответа уже два дня. Отсыпается? Или, может, уехал? Гермиона вздохнула и вывела на чистом листе перед оглавлением, больше для себя, чем для него:       «Парит. Мозг плавится. Мир сошел с ума. Я сегодня уронила кусок тоста маслом вниз на новую мантию. Классика. Г.» Она задвинула книгу обратно, немного посидела рядом с пыльным чучелом совы и вышла в коридор, надеясь на сквозняк. Его не было.       Вечером, уже отчаявшись получить ответ, она всё же зашла проверить. Книга лежала чуть иначе, чем утром. Сердце екнуло. Она открыла её на той же странице. Под её жалобой на жару и тост стоял ответ. Почерк был не таким собранным, как обычно, более размашистым.       «Не знаю насчёт мира, но вот ум точно куда-то сошёл. У меня сегодня взорвался автоклав с настойкой паутинника. Пришлось проветривать кабинет два часа. Пахло, как будто тролль умер в носке. И да. Масло всегда падает той стороной, которой не надо. Это не классика. Это проклятие. В.» Она рассмеялась. Автоклав. Кабинет. Значит, он точно преподаватель или лаборант. Было приятно, что он разделил с ней этот день мелких бытовых катастроф. Немного интимно.       «Сочувствую насчёт запаха, — написала она в ответ. — Хуже, наверное, только запах тролля, умершего в носке после пары часов игры в квиддич. Сталкивалась с чем-то похожим в раздевалке команды. Это было оружие массового поражения. А как ваша настойка? Спаслось хоть что-то? Г.» Она оставила книгу и пошла ужинать. Возвращаясь, уже в сумерках, она почти бежала по коридорам. Её ждал ответ, написанный быстро, будто на ходу:       «Настойка погибла смертью храбрых. Как и мое обоняние. По поводу раздевалки — живое преувеличение, но я вам верю. Сегодня видел, как Лонгботтом пытался напоить кактус водой из своего кубка, потому что «ему жарко». Мир не просто сошёл с ума. Он катится в тартарары с дурацким подхихикиванием. В.» «Невилл! — мысленно ахнула Гермиона. — Бедный Невилл». Она написала:       «Не говорите ему, что кактусы пьют раз в месяц. Он расстроится. Лучше скажите, что вы тоже сегодня пытались напоить автоклав. Для солидарности. Г.» На следующий день в книге лежал засушенный цветок, похожий на крошечную звёздочку. Рядом с ним было написано:       «Для поднятия духа. Лунная пыльца. Не давайте Лонгботтому, он её съест. В.» Гермиона аккуратно взяла цветок. Он пах пылью и чем-то далёким. Она прижала его к носу и закрыла глаза. Кто он? Кто этот человек, который взрывает автоклавы, ненавидит дураков, но сушит цветы для невидимой собеседницы? Осторожно, стараясь не повредить лепестки, она поместила цветок между страниц своей записной книжки. А в «Сборнике забавных случаев…» написала:       «Цветок получила. Он пахнет… лунным светом. Если такое вообще пахнет. Спасибо. Вы сегодня взрывали что-нибудь ещё или день удался? Г.» Ответ пришёл вечером, и он был неожиданным.       «День удался настолько, насколько может удаться день, когда тебя заставляют заполнять отчёт о расходе лягушачьих пузырей. Скука смертная. Лучше бы взорвал что-нибудь. Расскажите лучше, что вы делаете, когда вам скучно? Кроме написания заметок в учебниках. В.» Она улыбнулась, устроилась поудобнее на подоконнике (благо, в жару библиотека была студентам еще менее интересна, чем обычно) и написала длинный ответ, мысленно погружаясь в свой маленький мир.       «Когда скучно? Перечитываю любимые главы в «Хогвартсе: Истории». Иногда просто смотрю в окно и считаю, сколько пролетает птиц. Или пытаюсь научить своего кота приносить брошенный клубок. Пока безуспешно. Он смотрит на меня с таким презрением, будто я предлагаю ему заняться низкопробной магией. Ещё я коллекционирую странные этикетки от зелий (пустые флаконы от Снейпа не в счёт, это трофеи другого рода). И иногда разговариваю сама с собой. Вслух. Чтобы проверить, насколько безумно звучит мысль, которая крутится в голове. А вы? Г.» На следующий день она нашла ответ, растянувшийся на весь нижний край страницы.       «Разговариваю сам с собой — постоянная практика. Обычно когда никого нет. Птиц не считаю — их здесь, под землёй, нет. Зато есть летучие мыши, но считать их — путь к паранойе. Коллекционирую… ошибки в учебниках. И редкие, действительно редкие ингредиенты, которые потом всё равно портятся, потому что некуда применить. Кошек не люблю. Аллергия. И они смотрят на человека так, будто видят все его глупости, накопленные за жизнь. А смотреть в окно… да. Это я делаю. Часто. В.» Она перечитала это несколько раз. Под землёй. Подземелья. Снейп? Снейп наверняка разговаривает сам с собой, язвительно и громко. Боже, нет, конечно… он ненавидит её. Он не мог бы писать так — сухо, с юмором, с долей понимания. Она отогнала эту безумную мысль. Значит, кто-то из Слизерина. Пишет логично и цинично, да и никто, кроме слизеринцев в поземельях не живет.       «Летучие мыши — милые, если не думать о том, что они спят вниз головой, — написала она, решив пока не копать глубже. — А на кошек обижаться не стоит. Они не видят глупости. Только теплые места, где можно спать, и руки, которые чешут за ухом – вот и всё. А морды недовольные — чтобы мы смеялись. Г.»       «Утешили, — появился ответ через пару часов. — Теперь я буду знать, что мои бывшие глупости в безопасности. В.» Это был почти… флирт. Лёгкий, неуверенный, но флирт. Щеки Гермионы вспыхнули. Она оглянулась, как будто кто-то мог увидеть её через страницы книги.       С этого момента что-то изменилось в тоне. Вопросы стали более личными, осторожными, будто они ощупывали пространство между словами, боясь наткнуться на что-то острое.       «Почему В.? — спросила она как-то вечером, поддавшись внезапному порыву смелости. — Не страшно оставлять инициал? Г.» Ответ пришёл только на следующее утро, и он был краток:       «В — Вредный. Сокращение от наиболее частого эпитета в мой адрес. Что-то вроде должности. В.» Она не стала давить. Но почувствовала — он ответил правду. Или её часть.       Под конец лета Гермиона чувствовала себя абсолютно выжатой и опустошенной. Пустые коридоры, которые в июне казались долгожданным покоем, сейчас давили своей мёртвой тишиной. Она не видела друзей уже два месяца. Гарри отвечал на её письма, но коротко и обрывисто, избегая эмоциональных тем. Сириус мёртв. Было страшно. Приближалась война. В один из мучительных дней, вместо того, чтобы идти в библиотеку, она пришла в пустой класс Защиты от Тёмных Искусств, села на пол в дальнем углу, прижала колени к подбородку и тихо заплакала. От страха за Гарри, от злости, от общей усталости. Потом достала из сумки тоненький, никому не нужный справочник «Пособие по идентификации обыкновенных садовых слизней» и, всхлипывая, написала на чистой обложке внутри:       «Мне сегодня очень страшно. И одиноко. И мне кажется, что всё это никогда не кончится. Г.» Она не ждала, что он найдёт эту запись. Это был крик в пустоту. Но она оставила книгу на подоконнике в том же классе и ушла.       На следующее утро, перед завтраком, она зашла туда почти бегом. Книга лежала там же. Она открыла её. На обороте обложки, под излишне эмоциональными словами, стояло всего три слова, выведенные с такой силой, что перо процарапало бумагу:       «Я понимаю. В.» Гермиона была благодарна, что не было ни советов, ни упрёков, ни фальшивых утешений. Просто: «Я понимаю». И в этих двух словах было больше тепла и поддержки, чем во всех речах Дамблдора вместе взятых. Спасибо этому «Вредному». Она прижала книгу к груди, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается. Она была не одна. Где-то здесь, в этих стенах, возможно, совсем рядом, был кто-то, кто понимал. И в этот момент она осознала, что уже не просто интересуется им. Она ждёт его. Его слов. Его присутствия, даже невидимого. И это её пугало до дрожи.