Преимущества вандализма

      Осознание пришло не мыслью. Оно упало с полки в тишине после полуночи, когда сон был тонкий, как паутина. Она ждала. Не ответа — его. Ждала так, как ждёт земля первого удара грома перед дождём. Как ждёт страница падения чернильной капли. Она начала ловить себя на том, что прокручивает в голове любимые фразы. "Я понимаю". "Для поднятия духа". "Я всегда рядом, не исчезну". Это было страшно. На несколько дней она заставила себя замедлиться, надела доспехи из банальностей. Она отвечала сдержанно, только на прямые вопросы, избегала личных тем. Её записки стали похожи на сводки погоды: «Сегодня с утра моросит. Завтра, полагаю, тоже». Он, казалось, заметил. Его ответы тоже стали короче, формальнее, скукожились до телеграфной краткости: «Вероятно. В.» Диалог превращался в пыльный гербарий, и это должно было радовать. Это не радовало. Это было похоже на то, как если бы кто-то выключил единственную лампу в бесконечном подземелье. Потом начался новый учебный год, и его шум немного приглушил чувство одиночества, а долгожданное воссоединение с Гарри и Роном заставляло Гермиону снова смеяться и улыбаться. Дни текли своим чередом. Было легче, чем летом, но чего-то не хватало. Чего-то очень важного. И у неё не было сил с этим разбираться.       Перелом случился из-за пустяка. Рон, в очередной раз пытаясь выпросить у неё домашнее задание по зельям, пробормотал что-то про «ненужную возню с корнем шарогрева» и добавил:       — Да кому это вообще надо, кроме Снейпа и таких же, как он, зануд? Она вспыхнула. Слово «зануды» невидимо протянуло нить к их занудству, к его характеристике её самой, которою она всегда носила как почётное звание.       Вечером, не в силах сдержаться, она нашла книгу, которую они не использовали раньше — толстенный, пыльный том «Хроник забытых магических споров XVII века» — и на полях раздела о диспуте о «первичности пера перед свитком» выплеснула всё, что копилось:       «Сегодня меня назвали занудой. В контексте, который подразумевал, что это что-то плохое, унылое, вроде плесени на хлебе. И знаете что? Мне вдруг стало всё равно. Пусть думают. Я лучше буду занудой, чем… чем тем, кто не может отличить шарогрев от живокости и гордится этим. Иногда мне кажется, что быть умной и старательной здесь — это всё равно что ходить в ярко-розовом в толпе, одетой в чёрное. Ты всегда видима. И всегда мишень. Вы когда-нибудь чувствовали себя так? Г.» Она отправила это сообщение почти с вызовом. Пусть думает, что она истерит. Пусть. Ответ пришёл той же ночью, буквы немного плясали, словно он писал при тусклом свете или дрожащей рукой.       «Было. Это не «кажется», это так и есть. Ярко-розовое в толпе чёрного. Прекрасная метафора. Только в моём случае это было скорее… пятно крови на снегу. Видно за версту. И да, в это пятно тыкают пальцами, над ним смеются, его пытаются стереть или, на худой конец, обойти стороной, чтобы не запачкаться. Со временем пятно темнеет, сливается с грязью, но ты-то помнишь, что изначально оно было красным. Занудство — это доспехи, Г. Не самые прочные, но лучше, чем ничего. Носите свои розовые доспехи. Пусть смотрят. В.» Она читала, и по её щекам текли слёзы. Не от жалости к себе — от узнавания. Он понимал. Не на уровне «да, бывает», а как будто черпал свои слова со дна собственного опыта. «Пятно крови на снегу». Кто он, раз пишет такое? Она больше не могла отдаляться. Это было бессмысленно и предательски по отношению к этому... к этой хрупкой чернильной нити, связывающей их.       «Спасибо, — написала она, смахивая чернильные капли, упавшие на пергамент от её мокрых ресниц. — За «доспехи». Я постараюсь. А ваши… они всё ещё красные под грязью? Г.» Он ушёл от ответа, но тон переписки изменился окончательно. Словно после этой вспышки откровенности стена между ними не рухнула, но стала полупрозрачной. Они больше не играли в скучающих школьников — они были двумя одиночками в огромном, шумном, часто жестоком замке.       Он начал делиться осколками жизни — не о себе, а о своём мире. Жаловался на «идиотские отчёты, которые требуют в Министерстве», на «невыносимый запах гнилой печени дракона, которую вчера принесли для инвентаря», на «студента, который умудрился перепутать мерные цилиндры и чуть не устроил фонтан из железяки». Она ловила каждую деталь, складывала их в голове в смутный, неясный портрет: взрослый мужчина, преподаватель или хранитель, связанный с зельями или магической химией, работает в одиночестве, циничный, умный, ранимый. Однажды он написал:       «Сегодня видел, как ты бежала по двору, спасаясь от дождя. Волосы у тебя были как гнездо взбешённого гиппогрифа. В.» Она покраснела до корней этих самых волос и ответила:       «Наблюдатель! А я тебя не видела. Это нечестно. Г.»       «Это анонимность, — парировал он. — Её оборотная сторона. Я могу быть кем угодно. Даже той старой гаргульей на фонаре у теплиц. В.»       «Тогда ты очень живая гаргулья, чтобы писать такие заметки», — отшутилась она, но в груди защемило. Он наблюдал за ней. В реальности. И она не знала, когда и где. Это знание — что он где-то здесь, возможно, в двух шагах, и она его не узнает — сводило с ума и пьянило одновременно. Их разговоры стали напоминать диалог двух слепых. Они касались друг друга словами, но не видели лиц.       Однажды, после особенно изматывающего дня, полного переживаний за Гарри и стычек со Снейпом, загнанная тревогой в угол, она написала в порыве слабости в книге «Руководство по выведению декоративных пятен с мантий»:       «Я так устала. Хочу покоя. Чтобы всё исчезло. Хотя бы на один вечер. Просто тишина и темнота. Г.» Его ответ пришёл быстро, и в нём впервые прозвучала не колкость, а что-то вроде осторожной заботы.       «Темнота — плохой вариант. В ней слишком много того, чего не должно быть. Лучше — приглушённый свет. Одинокая свеча. И книга, в которой нет ни одной глупой мысли. Моя сегодняшняя рекомендация — «Сонеты о молчании» Элфриды Клэггот. Находится в поэтическом разделе, слева от совы. Страница, где начинается «Сонет о звуке падающего листа». Прочтите его. А потом потушите свечу. В.» Она нашла книгу. Нашла сонет. Это были простые, чеканные строки о том, как тишина после долгого шума может быть громче любого крика. Она прочла. Посидела в темноте пустого читального зала. Потушила свою волшебную свечу. И в тишине, что наступила после, она осознала простую, ужасную вещь: она больше не хочет просто его слов. Гермиона Грейнджер сидела в темноте, прижав книгу с сонетами к груди, представляла тяжесть его руки и понимала, что отступать уже некуда. Она влюблялась в тень, в почерк, в гаргулью. И это было самое безумное и самое неизбежное, что случалось с ней за все годы в Хогвартсе.