Преимущества вандализма

      Начался сезон дождей. Бесконечные, мелкие, тоскливые дожди превращали двор Хогвартса в холодное оловянное блюдо. Сырость пропитала всё: каменные стены, учебники, настроение. И лило, лило, лило. Для Гермионы этот период обрёл странную, двойную реальность. Внешняя — мокрые мантии, хлюпающие ботинки, скучные уроки в полумраке классов и вечная, тлеющая тревога за Гарри, который с каждым днём становился все мрачнее и одержимее. Внутренняя — тёплый, строгий мир чернильной честности. Они ушли от абстрактного. Их слова стали касаться друг друга почти физически.       Однажды он написал в «Альманахе погодных предзнаменований» рядом с главой «Дождь как предвестник меланхолии»:       «Эта сырость проникает под кожу. В кости. Сегодня утром не мог разогнуть пальцы. Старость, должно быть. В.» Она ответила тут же, на том же листе:       «Не старость, просто холод. У меня то же самое. Я сегодня грела руки о чашку с чаем так усердно, что чуть не опрокинула её на «Трансфигурацию на продвинутом уровне». Последствия были бы драматичны, ха-ха. Помоги: какой чай лучше согревает — имбирный или с корицей? Г.»       «Имбирный, — появился ответ к вечеру. — Без сахара. Корицу все восхваляют, но она лишь пахнет теплом. Добавь щепотку красного перца. Не пугайся, это более чем сносно. В.» Перед сном, в промозглой спальне, она достала перец и добавила в свежезаваренный чай. Напиток ударил в горло приятным, жгучим теплом, которое мгновенно разлилось по всему телу. Она написала ему об этом, и он ответил:       «Вот видишь. Иногда самые, казалось бы, неуместные вещи приносят наибольшее облегчение. В.» Он начал оставлять для неё маленькие «посылки». Не цветы, а что-то более практичное, более… его. Засушенный лист мяты-скрипуньи в книге о целебных травах («Разотри в пальцах и вдохни, когда голова тяжёлая»). Чистый, тонкий, как паутинка, пергамент для заметок, заложенный в руководство по каллиграфии («Твоё перо заслуживает лучшего, чем эта грубая макулатура»). Однажды в толстом томе «Заклинания охранной магии: от частокола до невидимой стены» она нашла маленький, тёмный, идеально отполированный камешек. Рядом было написано:       «Базальт с Северного острова. Гладкий. Тяжёлый. Держи в кармане. Чтобы чувствовать вес чего-то реального, когда мозг пытается затянуть в тревогу. В.» Она носила камешек в кармане мантии. Перекатывала его в пальцах во время скучных лекций или когда Снейп обрушивал на неё очередную порцию сарказма. Твёрдая, прохладная реальность. Часть его мира, которую он ей доверил. После очередного кошмара, в котором чьи-то невидимые шаги преследовали её по бесконечным тёмным коридорам, она написала в «Трактате о природе сновидений»:       «Мне снова снились шаги за спиной. Просыпаюсь и долго не могу понять, где я. Что ты делаешь, когда не можешь заснуть? Г.» Ответ пришёл лишь под утро, и он был не таким, какого она ожидала.       «Я варю зелье. Самое скучное, какое только знаю. Отвар из корня валерианы и сушёных соцветий лунника. Процесс монотонный, требующий полной концентрации на пламени, времени, помешивании. Руки заняты, голова очищается. Иногда помогает. Чаще — нет. Но процесс созидательный. Созидание успокаивает. В.» Она представила его в ночной тишине, в каком-нибудь кабинете или лаборатории, при свете одинокой лампы, склонившегося над котелком. Силуэт, а не лицо. Движения рук. Это было так интимно, что у неё перехватило дыхание.       «А я считаю условных овец, — призналась она. — Магических. Через забор прыгают гиппогриф, нюхлер или (в редких случаях) единорог. К десятому гиппогрифу обычно проваливаюсь в сон. Это немного глупо. Г.»       «Не глупее варки зелья в три часа ночи, чтобы прогнать призраков памяти, — ответил он. — Глупо — это отправлять в котёл с зельем от тошноты пиявок. Сегодня лицезрел. Продолжай считать своих гиппогрифов, Г. В.»       Его «призраки из памяти» не давали ей покоя. Кто он, что за призраки его преследуют? Она не решалась спросить. Но её собственные страхи стали выходить на поверхность, окрашенные его участием.       «Я боюсь не оправдать ожиданий, — написала она однажды в порыве отчаяния после того, как не смогла с первой попытки выполнить задание на уроке Трансфигурации. — Все думают, что я всё знаю. А я не знаю. И когда я ошибаюсь, это будто мир рушится. Г.» Он ответил не сразу. И не в той же книге. Она нашла его слова только через день, в самом неожиданном месте — в «Кулинарной книге для начинающих домовиков», на рецепте безе.       «Мир не рухнет от одной ошибки, Г. Он шатается от трусости. От нежелания пробовать, потому что боишься оступиться. Ты оступилась. Мир на месте? В.» Она перечитала эти строки и задумалась. Да. Мир был на месте. Гарри и Рон даже не заметили её неудачи. Профессор МакГонагалл просто кивнула: «В следующий раз получится, мисс Грейнджер». Ком в горле начал медленно рассасываться.       «Видимо, на месте, — написала она ему. — Спасибо. А ты? Боишься оступиться? Г.»       «Каждый день, — пришёл ответ, быстрый и честный. — И каждый день делаю шаг. Потому что стоять на месте — страшнее. В.» Такая взаимная исповедь делала их ближе, чем любая физическая близость. Она ловила себя на том, что думает о нём не как о абстрактном «В.», а как о… человеке. Мужчине. С руками, которые не разгибаются от холода. С памятью, населённой призраками. С привычкой варить зелья ночью. Она начинала чувствовать его. Осязать контур его одиночества, который так совпадал с её собственным.       И вот, в один из тех бесконечных дождливых вечеров, когда ветер выл в башнях, а камин в гостиной Гриффиндора обманчиво потрескивал, но не грел, она нашла его новую записку. В этот раз не в книге. Аккуратно сложеная в треугольник, она лежала между страницами её собственного учебника по Зельеварению, который Гермиона оставила на столе в библиотеке днём. Значит, он следил за ней достаточно близко. Рукопись дрожала в её пальцах. Она развернула её.       «Сегодня видел, как ты смотрела на дождь из окна в восточном крыле. Ты смотрела так, будто ждала, что он расскажет тебе какую-то тайну. Я стоял в другом конце коридора и думал, что самый большой парадокс этой ситуации в том, что я знаю выражение твоих глаз, когда ты грустишь. Знаю, как ты трёшь левую бровь, когда сосредоточена. Знаю, что ты сжимаешь губы в тонкую нитку, прежде чем заплакать. Это немыслимо, но я знаю о тебе сотню мелочей, которых не знают твои лучшие друзья. И при этом не знаю, как ты пахнешь. Не представляю, что ты почувствуешь, если я дотронусь до твоей руки. Если честно, иногда эта мысль сводит с ума. Прости меня. В.» Она не дышала. Бумага пахла чернилами, пергаментом и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым, знакомым запахом… сушёных трав? Она не могла определить. Это было признание. Всё, что было между ними, он собрал в этот комок отчаянной, невозможной нежности. Он наблюдал за ней, изучал её. И желал её — не как абстракцию, а как живую девушку, у которой есть руки, до которых можно дотронуться. Она сидела, сжав записку в руке, и слушала, как бешено стучит её сердце. Страх смешивался с ликованием. Он чувствовал то же самое! Это безумие было взаимным! Гермиона не смогла ответить сразу. Слова не приходили. Только ощущения — жар в щеках, дрожь в коленях, тягучая тяжесть внизу живота. Она ответила только на следующую ночь. Писала не в книге, а на таком же листке пергамента, своим лучшим пером, в полной тишине опустевшей гостиной Гриффиндора, медленно, обдумывая, боясь сказать что-то не то, не так.       «Ты прав. Это сводит с ума. Я тоже знаю о тебе мелочи. Знаю, как ты пишешь, когда устал — буквы еле заметно пляшут, что ты предпочитаешь имбирь корице, что ты разговариваешь с самим собой и ненавидишь отчёты, даже немного знаю о том, какие у тебя шрамы на душе. В., ты оставляешь для меня камушки, чтобы я меньше тревожилась! Но я знаю ещё меньше твоего. Ты меня видел, а я тебя — нет. Не знаю цвета глаз. Не знаю, высокий ты или нет. Не знаю, как звучит твой смех. Когда я читаю твои слова, мне уютно. Даже в этот проклятый дождь. Я жду их. И жду тебя. Хотя не знаю, кого жду. Не извиняйся. Это самый прекрасный парадокс в моей жизни. Г.» Она засунула записку в тот же учебник по зельеварению, на ту же страницу, где был рецепт Отвара Снотворного, который он когда-то советовал ей сварить «назло». Признание было отправлено. Отношения перестали быть анонимной перепиской — они стали ожиданием встречи. И от этого напряжение стало физическим, почти осязаемым, как наэлектризованный воздух перед грозой.