Преимущества вандализма

      После обмена признаниями воздух вокруг Гермионы сгустился еще сильнее. Каждый звук — шаги в коридоре, шелест страниц, скрип двери — заставлял её вздрагивать и оборачиваться. Он мог быть где угодно, и эта мысль сводила ее с ума. Он начал заигрывать с расстоянием между ними. Всё чаще записки отсылали к событиям, свидетелем которых он мог быть только вблизи.       «Голубой шарф тебе идёт, — появилось как-то в «Справочнике по магическим кристаллам». — Но ты сегодня его слишком туго завязала. Кажется, ты душишь себя усердием. Расслабься. Хотя бы насчёт шарфа. В.» Она машинально коснулась шеи. Шарф и вправду давил. Она ослабила узел, чувствуя, как тепло разливается по коже. Он заметил. Он видел её сегодня утром. Другая записка, в «Учебнике древних рун»:       «Ты сегодня в библиотеке три раза поправляла волосы, когда читала про скандинавские защитные круги. Это признак либо глубокой задумчивости, либо того, что резинка для волос сползла. Рекомендую проверить. В.» Она покраснела, сняла резинку и снова собрала непослушную гриву. Было и жутковато, и пьяняще — знать, что чьё-то внимание приковано к таким мелочам.       После особенно противного дня в душных теплицах она написала:       «Сегодня весь день пахло влажной землёй и чем-то сладким, гнилым. Я до сих пор чувствую этот запах в волосах. Г.» Он ответил в книге о парфюмерной магии:       «Определённые запахи прилипают к коже. Они заставляются оставаться в тяжелом дне, даже когда день закончился. Одежда прилипает к телу… Неприятно. И от этого не избавиться, пока не примешь душ. Горячий. Очень горячий. Потом сменить одежду. Всю. В.» Она читала это, стоя в библиотеке, и чувствовала, как по её спине пробегают мурашки. Он писал о том, как одежда прилипает к влажной коже. О необходимости сбросить её. О горячей воде… Её щёки горели.       В другой раз, утром, она пожаловалась на холод в спальне Гриффиндора:       «Камин вчера еле теплился. Одеяла как будто ледяные. Засыпала, свернувшись калачиком, и всё равно дрожала. Г.» Его ответ пришёл быстро, почерк был твёрже обычного:       «Грелка. Не магическая, а обычная, с горячей водой. Её тепло другое. Медленное, глубокое, тяжёлое. Её надо прижать к себе. Сначала она обжигает, потом становится невыносимо приятно, потом тело расслабляется, и холод отступает. Если нет грелки - толстую книгу. Вес создаёт ощущение тепла. Может помочь уснуть. В.» В следующую ночь, ложась спать, она взяла самый толстый том из своей сумки — «Энциклопедию магических законов» — и прижала его к груди. Вес и вправду как будто немного грел. В голове плясали его фразы, одна сменялась другой. «Прижать к себе», «тело расслабляется», «невыносимо приятно»... Она представляла вместо книги руку. Тяжёлую, тёплую, лежащую у неё на животе. От мысли о том, чья это могла бы быть рука, у неё перехватывало дыхание. Она лежала в обнимку с фолиантом и примеряла образ В. на тех, кого знает. Первым делом — Гарри и Рон, хотя было абсолютно очевидно, что это не они. Их имена пришли в голову автоматически, просто потому, что она видит друзей каждый день. Снейп? Это было предательство — примерять образ В., её В., на лицо того, кто сделал её школьные годы столь несчастными. Малфой? Слишком глуп. Невилл? Слишком прост. Флитвик? Последняя мысль заставила Гермиону фыркнуть в подушку от абсурдности. Так, наблюдая за проносящимися в голове именами и лицами, она и погрузилась в неспокойный сон. В ту ночь ей снилось, что она стоит посреди гигантской лаборатории. Вокруг неё были сотни, тысячи автоклавов, и из каждого, словно из проклятого рога изобилия, лезли наружу, пихаясь и суетясь, крошечные, точные копии профессоров Флитвиков. Они сыпались на пол, подпрыгивали, как мячики, и хором, тонкими, писклявыми голосами скандировали что-то про «гармонию внутреннего намерения мага и практического применения!».       Она проснулась с одышкой, в холодном поту, и ещё несколько секунд не осознавала реальность. Рассвет уже серел за окном. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь отогнать сумасшедшие образы, и потянулась за книгой. Ей срочно требовалось почитать что-нибудь очень скучное и очень реальное. Но её взгляд упал на маленький темно-синий бархатный мешочек в дальнем углу ящика. Подарок от мамы на тринадцатилетие, который Гермиона тогда сочла слишком сентиментальным: набор для вышивания бисером. Гермиона достала его. Внутри лежали иголки, нитки и несколько пакетиков с крошечными стеклянными бусинами — чёрными, ультрамариновыми и парой серебристых, похожих на звёздную пыль. Не книга. Не побег от мыслей. Надо сделать что-то для него. Она села на кровать, поджав под себя ноги, и высыпала бисер на простыню. Пальцы, привыкшие уверенно держать перо, сначала дрожали от непривычки. Первая бусина никак не хотела нанизываться. Вторая — тоже. Она стиснула зубы, как когда учила особо сложные заклинания. К тридцатой бусине движение стало точным, почти механическим.       Когда последний узелок был затянут и концы нитей аккуратно обрезаны, Гермиона внимательно рассмотрела закладку. Плотная, прочная, неяркая. Её можно мять в кармане или гладить пальцами, чувствуя неровности бисера. Красивая. Перед завтраком она оставила закладку в "Истории древней магии", рядом приписала:       «Тебе. Если захочешь. Г.» После уроков нашла ответ, и он был краток:       «Спасибо.» В этот раз без подписи. Закладки тоже не было. Что ж, когда о тебе заботятся, можно на денёк забыть о том, что ты — "Вредный".       В один особенно промозглый и тоскливый вечер, когда дождь лил так уныло, что, казалось, если выйти наружу — он утянет тебя, Гермиона не выдержала. Она написала самое откровенное послание за всё время. Не в книге. Она оставила клочок пергамента в пустом флаконе из-под зелья (от Снейпа, как иронично), который положила на лестницу у витража с единорогом. На крошечном свитке внутри было всего несколько строк:       «Я больше не могу просто писать. Я хочу знать тепло твоей кожи вместо чернил. Звук твоего дыхания вместо шелеста страниц. Запах твой, а не пергамента. Это безумие. Найди меня. Г.» Она положила флакон на каменный выступ и ушла, не оглядываясь. Отчаянная попытка спровоцировать контакт. Прыжок в пропасть. Теперь всё зависело от него. Если он следит за ней так же часто, как ей думается, он найдёт флакон. А если нет... Тогда Гермиона будет и благодарить, и проклинать Мерлина одновременно.       Ответа не было два дня, флакона тоже. Два дня мучительной, выворачивающей душу наизнанку тишины. Она не находила себе места. Писала ему отчаянные, несвязные записки, а потом рвала их. Он молчал. На третий день, на уроке Защиты, она едва могла сосредоточиться. Снейп сегодня был особенно беспощаден, его голос, холодный и режущий, сочился ядом больше обычного. Гермиона механически листала учебник, не глядя на текст, и понимала, что внутри всё замерло и продрогло. Он передумал. Испугался. Конец. И тогда, в середине урока, когда Снейп повернулся к доске, чтобы записать очередное сложное заклинание, случилось невероятное. Краем глаза она увидела движение. На её рабочий стол приземлился обрывок пергамента. Она замерла, не веря своим глазам. Надпись гласила:       «После уроков. Мой кабинет. Дверь откроется для тебя. В.» Сердце у неё в груди остановилось, а потом рванулось в бешеной, неистовой скачке. Она подняла глаза и встретила взгляд. Профессор Северус Снейп стоял у доски, полуобернувшись. Его чёрные, бездонные глаза были прикованы к ней. Не к классу, к ней. В них не было ни язвительности, ни презрения — только титаническая, ледяная напряжённость. А из кармана безразмерной мантии, словно насмехаясь, выглядывал сине-серебряный уголок закладки. Его пальцы, длинные и бледные, сжали мел так крепко, что он треснул с тихим щелчком. И в этот миг, в этом молчаливом, сокрушительном взгляде, в треске мела, правда обрушилась на неё всей своей немыслимой тяжестью. В. был Снейпом.