Преимущества вандализма

      Кость в горле. Холодная, острая, застрявшая. Время сжалось в белую точку, крошку мела. Потом — разорвалось. Вихрь отрицания, ужаса, стыда. И что-то ещё, чему не было имени. Своё сердце — глухой молоток. Раз. Пауза в сто лет. Два. Она не смогла отвести взгляд. Всё, что было Гермионой Грейнджер – аккуратный каталог фактов, правил и расписаний – испарилось одним щелчком. Он отвёл первым. Медленно, почти незаметно отвернулся к доске и продолжил писать. Его плечи были неестественно прямыми, а движения — механическими. Деревянный солдатик, которого зачем-то завели и поставили к доске. Гермиона сидела, онемев, глядя на знакомые, ненавистные, а теперь вдруг ставшие единственно важными в мире спину и руки. На его пальцы, которые писали ей те нежные, одинокие, отчаянные слова. Которые касались засохшего цветка лунной пыльцы. Которые держали перо, признаваясь, что хотят коснуться её. А теперь... Снейп. Её мозг, её прекрасный, логичный, отлаженный мозг все ещё отказывался собирать из этих двух образов одного человека. Каждое из его слов, которые вдруг начали проноситься в голове, постепенно приобретая его голос, каждый смысл — разбивались на осколки и разлетались по комнате. Казалось, она сама сейчас станет осколком. Слишком громко. Слишком осязаемо. «В. — Вредный. Сокращение от наиболее частого эпитета в мой адрес.» Вредный. Злобный. Мерзкий. Кусочки складывались. Не складывались. Бились друг о друга острыми краями, царапая изнутри. Вот он — В. — советует добавить в чай красного перца. Вот он — Снейп — уничтожает её, Гермионы, почти идеальный отвар снотворного. «Жалко ингредиенты». Гермиона вспомнила его совет: «Он видит неаккуратность там, где вы видите придирки. Или раздражается, когда занудство идёт не в паре с безупречным исполнением.» Теперь он читался не как мудрость постороннего. Это была инструкция по эксплуатации. Руководство к пониманию Северуса Снейпа, написанное им самим. Он буквально дал ей ключ от своей ярости. Осознание этого факта немного успокоило её. Внутри все ещё плескался адреналин, но теперь понемногу получалось думать. Тихонько, аккуратно думать. Образы начали сходиться. Почерк. Угловатый, резкий, экономичный. Буквы, будто высеченные острым камнем. Она видела его тысячи раз — на доске, в замечаниях на её эссе, выведенных кроваво-красными чернилами: «Многословие не заменяет глубины мысли. „Приемлемо“». Она видела его каждый день. И тот же почерк, но другими чернилами, в книге Уизервика: «Абсолютная чепуха». Как она раньше не заметила? Знания. Глубокие, не из учебника, знания о зельях. Цепкий ум. Автоклав с паутинником. Профессор зельеварения. Одиночество. Цинизм, приправленный странной, сухой нежностью. «Под землёй. Летучие мыши.» Его кабинет и кладовые в подземельях. «Призраки памяти». Кто в Хогвартсе носил в себе более живых и яростных призраков, чем Северус Снейп? «Я хочу знать тепло твоей кожи вместо чернил», — некстати промелькнула уже её собственная фраза, и ужас снова обрушился на Гермиону. Мерлин... Она написала это Северусу Снейпу. Северусу, мать его, Снейпу. И он… он прочёл. И ответил. Не разорвал в клочья. Не отнёс Дамблдору. Сейчас, после уроков, ей предстояло сделать выбор. Зайти в кабинет или бежать. А он, не оборачиваясь, ждал.       Последний урок закончился. Она не двигалась, не дышала, пока ученики с грохотом задвигали стулья, хватали палочки и сумки.       — Гермиона, идёшь? — Рон уже был рядом, хмурясь. — Ты в порядке? Выглядишь, будто тебя призрак облизал.       — Я… я кое-что забыла, — её голос прозвучал хрипло, как будто она не пользовалась им годами. — Идите без меня. Я догоню. Гарри уже был в дверях, но обернулся. Настороженный взгляд зелёных глаз скользнул по её лицу, задержался на бескровных костяшках пальцев, вцепившихся в край стола.       — Ты уверена? — спросил он тихо.       — Абсолютно, — выдавила она, и это прозвучало так фальшиво, что Рон фыркнул.       — Эссе, — с уверенностью знатока заключил Гарри, хватая Рона за рукав. — Пойдём, пока не заразились. «Спасибо, Гарри», — мысленно произнесла она, глядя, как тот с преувеличенным энтузиазмом хлопает Рона по плечу, затевая ярый спор о достоинствах новой модели метлы «Молния» против «Огненной стрелы». Рон тут же развернулся к Гарри, загоревшись спороми забыв о ней. «Гений тактики, даже если сам того не осознаёт», — мелькнуло в голове Гермионы. Поблагодарит его потом, когда этот кошмар обретёт хоть какие-то границы. Притворившись, будто ищет что-то в сумке, она дождалась, пока опустеет класс. Последний слизеринец скользнул за дверь, бросив на неё любопытный взгляд, и она осталась одна. Гермиона выждала ещё несколько минут, и, когда голоса учеников утихли, тихо скользнула за дверь. Ноги сами понесли её в заброшенную женскую уборную на втором этаже — ей нужно было подумать.       Дверь скрипнула жалобно, словно и она давно забыла, как звучат человеческие голоса. Влажный, затхлый воздух пахнул плесенью, ржавыми трубами и вечной, невыветриваемой сыростью. Кафель был холодным, а единственным источником света служило окно, почти не пропускавшее свет из-за толстого слоя пыли. Идеально. Здесь никто не искал умную, старательную Гермиону Грейнджер. Она прислонилась спиной к холодной стене, позволив камню забрать часть дрожи, которая сотрясала её изнутри. Закрыла глаза. Здесь было спокойно. Здесь можно было начать сортировать безумие по полочкам. Ужас стал отступать. Его место заняло оцепенение, а за ним — странная, ледяная ясность. Не было двух людей. Был один. Противоречия не отрицали друг друга — они питали одно целое. Сложное, колючее, израненное целое по имени Северус Снейп. И он пригласил её. Она выпрямилась, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Одна часть кричала: «Беги! В спальню! Запрись! Никогда не признавайся, что это была ты!». «Кабинет. Дверь откроется. Он ждёт. Он пригласил. Тот, кто понимает тебя», — шептала другая, настойчивая и жгучая. Зачем? Чтобы насладиться её унижением? Чтобы холодно констатировать, что игра окончена, и выгнать её? Нет. Чтобы поговорить. По-настоящему. Её логика начала выстраивать аргументы, твёрдые, как гранитные блоки. 1. Он раскрылся первым. Он мог молчать вечно. Он мог насмехнуться над её наивным посланием в пузырьке, выбросить его. Но он ответил. Прямым вызовом. Он пошёл на чудовищный риск. Это был поступок. 2. Он не солгал. В записке не было ни намёка на профессорское высокомерие или угрозу. «Дверь откроется для тебя.» Почти уважительно. Как к равному. 3. Ей были нужны ответы. Она не переживёт эту раздвоенность. Не сможет сидеть на его уроках, зная, что каждое ядовитое слово может быть как ширмой, так и правдой. Она сойдет с ума. Ей нужно было посмотреть в те чёрные глаза и хотя бы попробовать узнать в них «В.» 4. Она ему доверяла. И это был самый страшный, самый неопровержимый аргумент. Последние месяцы она доверяла «В.» свои страхи, свою злость, свои самые нелепые мысли. И он не использовал их против неё. Он давал советы. Поддерживал. Дарил камешки и цветы. Даже если это был Снейп, он, в рамках этой тайной жизни, вёл себя… благородно. Предавать это доверие страхом теперь казалось ей малодушием. Она вспомнила его же слова, написанные когда-то для неё же: «Стоять на месте — страшнее.» Она пойдёт. Не потому что бесстрашная. А потому что страх встретиться с правдой лицом к лицу был теперь меньше, чем страх жить с этой разрывающей душу двойственностью.       Гермиона Грейнджер поправила мантию, снова собрала непослушные волосы в тугой узел, последний раз окинула взглядом свое отражение и вышла из туалета. Коридор был пуст. Шаги отдавались эхом по камню, отмеряя ритм. Она шла на встречу с загадкой. С живой, дышащей загадкой по имени Северус Снейп, которая стала для неё важнее всех учебников в библиотеке. Спустилась в подземелья по скрипящим лестницам. Дошла до нужной двери. Замерла перед ней. Сердце бешено колотилось, но отступать было поздно. Гермиона сжала камешек в кармане и толкнула дверь.