Преимущества вандализма

      Кабинет был таким, каким она и представляла его в своих самых смелых (и самых страшных) фантазиях. Полумрак. Огонь жрал поленья в камине, окрашивая комнату в кроваво-оранжевые и угольно-чёрные тона. Полки до потолка, заставленные склянками, флаконами, сушёными растениями в стеклянных колбах, отбрасывали длинные, пляшущие тени. Массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. И он. Он стоял у камина, спиной к ней, вытянув к огню длинные, бледные руки. Казалось, он замер в этой позе навсегда. Его чёрная мантия, обычно развевающаяся, висела на спинке стула, как мёртвая летучая мышь. Он был в простом чёрном камзоле, застёгнутом до самого горла, и в таких же чёрных брюках. Без мантии он выглядел меньше и уже. Человечнее. И от этого ещё страшнее.       — Заходи, — произнёс он. Его голос. Настоящий голос. Он был низким, бархатистым, без привычной язвительной протяжности, но в нём была та же глубина, что и в словах. Она переступила порог, и, механически, не отрывая от него взгляда, толкнула дверь ногой. Щёлкнул замок, отрезав их от внешнего мира.       — Закрой глаза, — сказал он, все ещё не оборачиваясь и не опуская рук. Фраза ударила её, как пощёчина. Волна страха промчалась по спине. Закрыть глаза? Её рациональный ум, ещё не до конца подавленный бурей эмоций, взбунтовался.       — Зачем? — вырвалось у неё тихо. Она постаралась спрятать панику, которая сквозила в интонации, но, кажется, получилось плохо.       — Потому что я прошу, — теперь его голос звучал просто уставшим. — Если ты посмотришь на меня сейчас, ты увидишь Снейпа. А мне нужно, чтобы ты услышала... В. Он наконец пошевелился. Поднял было руки, но тут же, медленно, с какой-то почти церемониальной осторожностью, опустил их. Сделал выдох и тихо добавил:       — Хотя бы на минуту. Гермиона зажмурилась. Потом он оказался рядом. Очень близко. Она почувствовала тепло, исходящее от его тела, и тот самый, сводящий с ума запах — теперь сильнее, концентрированнее. Запах его кожи, смешанный с запахом книг, чернил и горькой полыни. Его пальцы коснулись её виска. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но от него по всему её телу пробежал электрический разряд. Пальцы были прохладными, шершавыми на подушечках — от работы с ингредиентами, от сухого воздуха над огнём, от всего.       — Это ты, — вырвалось у неё. Это был не вопрос. Это было признание. В темноте, без его лица, без его мантии, в этом прикосновении и в этом голосе, она узнала его. Того самого человека из писем.       — Да, — выдохнул он, и в этом слове прозвучала вся тяжесть мира. Его пальцы медленно, словно они были готовы отпрянуть по первому её слову, первому не такому вздоху, провели по щеке к подбородку, заставив её вздрогнуть. — Это я. Тот, кто ненавидит дураков и отчёты Министерства. Тот, кто оставляет тебе камешки. Тот, кто пытается защититься от собственных призраков, варя зелья по ночам. И тот... — он вздохнул, и его голос стал тише, но жёстче. — Тот, кто уничтожает твои зелья. Она открыла глаза. Он стоял так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Без мантии, без своей обычной напускной важности, он казался выше, но и… уязвимее. Его лицо, всегда искажённое гримасой презрения или гнева, сейчас было бледным и абсолютно серьёзным. Глаза, те самые, чёрные, в которых она привыкла видеть только лед, горели сейчас каким-то сдерживаемым, неистовым внутренним огнём. В них была боль. Стыд. И та самая нежность, которую она читала между строк.       — Почему? — повторила она, уже глядя прямо в эти глаза. — Почему ты был так ужасен со мной? Если это... это всё время был ты… Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.       — Потому что это была единственная защита, которую я мог себе позволить, Грейнджер. — Он резко отвернулся, и, если бы мантия не висела сейчас на спинке стула, она взметнулась бы драматичным шелестящим шлейфом. Его тон снова обрёл привычную, натренированную язвительность. — Разве ты не рада? Ты получила то, чего хотела. Беседу с равным интеллектом. За пределами скудоумной болтовни твоих приятелей.       — Это не ответ! — её голос окреп, в нём зазвучала дрожь гнева. — Всё это время ты насмехался надо мной. Ты наблюдал. Ты знал, что это я! И продолжал издеваться на уроках! Ты… ты писал эти вещи! — она махнула рукой в сторону закладки в кармане мантии так, как будто там были все их письма разом.       — Какие «вещи», мисс Грейнджер? — его тон стал слаще, ядовитее. Он резко повернулся к ней и сделал шаг вперёд. — Констатацию фактов? Критику некомпетентного учебника? Совет по улучшению академических результатов? Ничего предосудительного.       — Ты дарил мне цветы! — выкрикнула она, и тут же покраснела от стыда за эту дурацкую, сентиментальную фразу. На его лице промелькнула тень. Почти что улыбка. Красивая, кривая, горькая.       — Засушенный экземпляр лунной пыльцы. Ботанический образец. Всё в рамках образовательного интереса.       — Не ври! — её крик эхом отозвался в склянках. Она сама испугалась своей ярости. — Не ври мне сейчас! Ты писал… ты писал, что хочешь… что хочешь знать тепло моей кожи! Тишина повисла тяжёлым, раскалённым свинцом. Какое-то из полен в камине треснуло. Маска на его лице — тоже. На миг в чёрных глазах вспыхнуло что-то обнажённое и голодное.       — Да, — прошипел он, приближаясь ещё сильнее, и его голос потерял всю ледяную ровность, в нём зазвучала сдавленная ярость. — Написал. Глупость. Очередная сентиментальная глупость, на которую способен измученный, одинокий ум в предрассветные часы. Ты должна радоваться, мисс Грейнджер. Ты получила редкую привилегию — увидеть профессора Снейпа в момент слабости. Наслаждайся зрелищем.       — Вредный! — в сердцах выкринула Гермиона, вложив в это слово всё своё отчаяние, всю ярость. Он вздрогнул, как от удара. Гермиона замерла, тяжело дыша. Она ещё не осмыслила, что именно она сказала, но уже чувствовала, как изменился воздух. Его лицо в полумраке больше не выражало ничего, а от злости, которую Гермиона наблюдала мгновение назад, не было и тени, но в глазах была такая пропасть боли и усталости, что у неё перехватило дыхание. Он медленно, очень медленно развернулся к камину. Его плечи, всегда такие прямые, такие жёсткие под чёрным сукном, опустились, осели и напоминали теперь впопыхах брошенное на вешалку пальто.       — Перестань. Одно слово. И оно звучало не как приказ, а как мольба. Он сделал шаг к камину, вцепился пальцами в каменную полку так, что побелели костяшки, и прознёс, глядя в огонь:       — Это не… — он оборвал предложение, с силой выдохнул. — «В.» никогда не значило «Вредный», — он долго стоял молча, не шевелясь. Гермиона почти не дышала, с каждой секундой все сильнее чувствуя, как что-то холодное и тяжёлое ползёт у неё внутри. — Оно всегда значило «Виновен». Воздух в кабинете стал густым, как клубничный сироп. Слово висело между ними, физическое, неизгладимое.       — Виновен... в чём? — собственный голос казался Гермионе чужим. Он наконец повернул к ней голову, и в его взгляде, слегка прикрытом упавшими на лицо чёрными, грязными волосами, не было защиты.       — Во всём. Боль в этом слове звучала не громко, а как-то тупо, тускло, словно это был приговор, который он вынес самому себе много лет назад и с которым уже успел смириться. Просто констатация факта. Гермиона ждала, не в силах найти нужных слов. Она стояла, слушая тишину в воздухе, который разрядился после его признания, и понимала, что все её гневные обвинения, вся её праведная ярость рассыпались в прах перед этой одной, чудовищно простой правдой. Он оторвался от камина, прошёл несколько шагов к столу, но не сел. Стоял, опираясь на спинку стула, глядя куда-то мимо неё, в прошлое.       — Ты спросила, почему я ответил, — начал он, и голос его звучал устало, без интонаций, как будто он зачитывал скучный отчёт. — Первый раз. На ту глупую, наивную реплику в Уизервике. «Если он такой болтун, почему мы его до сих пор читаем?» — он почти дословно процитировал её, и от этого у неё ёкнуло сердце. — Я увидел почерк. Упрямый, точный, без единой помарки. Увидел мысль — простую, прямую, но бьющую в самую суть абсурда, который все здесь годами покорно жуют. И в этом почерке, в этой попытке найти логику там, где её нет, я увидел молодого идиота, каким был сам. Такого же одинокого. Такого же злого на всю эту показную глупость. Так же свято верящего, что если найти правильные слова и вставить их в правильные книги, то мир станет хоть немного разумнее. Он махнул рукой, указывая на пространство между ними, на этот кабинет, на всю эту невозможную ситуацию.       — Это был импульс. Ответить этому призраку из прошлого. Дать ему понять, что он не сходит с ума. Что абсурд — это абсурд, хоть ты тресни. Что-то вроде послания в бутылке для самого себя, каким я был в семнадцать лет. Чтобы он… чтобы ты не совершила тех же ошибок, что и я. Или совершила, но осознанно. Он замолчал, проглотив ком в горле. Потом продолжил, уже тише.       — А потом ты написала «спасибо», — теперь он говорил почти шёпотом, — За совет «назло». Меня давно никто не благодарил за что-либо. Кроме как за то, что я оставил их в покое. Это... сбило с толку. Гермиона слушала, и то, что оставалось от стены между образом Снейпа и образом В. в её голове, сейчас окончательно рушилось. Она увидела изломанного, одинокого, умного, страдающего мужчину. «Пятно крови на снегу.» Узник, который запер себя в собственной вине так давно, что уже сросся с решётками. Гнев был бессмысленен. Злиться можно на того, кто поступает плохо. Но как злиться на того, кто сам для себя — и преступление, и суд, и пожизненный срок?       — Ты сказала: «найди меня», — прошептал он, снова глядя на неё. Его глаза метались по её лицу, изучая каждую черточку. — Я не мог и не должен был этого позволять. Но я не смог отказать тебе. И себе.       — Всё это время, — аккуратно начала Гермиона, — это был ты. Ты советовал мне варить зелье «назло». Ты утешал, когда я плакала из-за тебя же. Это… забавно.       — Да, — согласился он без тени юмора. — Теперь ты знаешь. И у тебя есть власть разрушить меня одним словом. Достаточно рассказать кому-нибудь. Она посмотрела на него. На усталое бледное лицо. На пальцы, расслабленно лежавшие на спинке стула. Он был готов. Готов к осуждению, к гневу, к краху. Смирно ждал приговора.       — Я не хочу разрушать тебя, — тихо сказала Гермиона, делая шаг вперёд. И, к своему удивлению, поняла, что это чистая правда. Смятение было, да. Но не желание мести. — Я хочу понять. Он закрыл глаза на мгновение, будто ожидал болезненный удар, а получил… что-то иное.       — Это опасный путь, мисс, — рассудительно произнёс он, посмотрев на камин. — Я не тот, кого стоит понимать. Грязь и тьма не так поэтичны, как вы думаете.       — Я уже видела твою тьму, — парировала она, чувствуя, как внутри загорается странная смелость. — На уроках. А в записках я видела что-то ещё. Что-то, за что стоит зацепиться. И я не «мисс». Я Гермиона. Для тебя — «Г». Он вздрогнул, услышав это «Г» из её уст. Его взгляд снова обратился к ней, но теперь в нём было не только отчаяние, но и проблеск чего-то дикого, почти голодного.       — Гермиона, — произнёс он её имя так, будто это было заклинание, и от звука её имени на его губах по её телу пробежала дрожь. Его голос снова приобрёл оттенок старой, привычной горечи. — Ты не представляешь, в какую бездну ты заглядываешь. Гермиона сделала шаг навстречу, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними до ничего. Она подняла руку и, преодолевая последний барьер страха, прикоснулась кончиками пальцев к его щеке. Кожа была прохладной, напряжённой, под ней чувствовалась жёсткая линия скулы. Он замер, будто её прикосновение было раскалённым железом. Его глаза расширились. В них вспыхнула целая буря — шок, страх, запретная, давно задавленная надежда. Он схватил её руку, но не чтобы оттолкнуть. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, крепко, почти больно, будто он тонул, а её рука была единственным якорем.       — Тогда покажи мне, — выдохнула она. И тогда что-то в нём надломилось. То хрупкое, смертельно опасное равновесие, что он поддерживал годами. Его рука притянула её за запястье, а другая обхватила талию, прижимая к себе с силой, от которой у неё перехватило дыхание. Он был твёрдым, сильным, и в его объятиях не было ничего от хрупкости чернильных строк. Это была плоть и кровь. Отчаяние и желание.       — Боже правый, — хрипло выругался он, и его губы, наконец, нашли её. Поцелуй был голодным, яростным, полным горечи и давно сдерживаемой страсти. В нём было всё: его язвительность и его нежность, его одиночество и его отчаянная потребность в связи. Гермиона ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в ткань его камзола, прижимаясь всем телом, пытаясь стереть последние следы недоумения и страха этим физическим, неоспоримым фактом: он здесь. Он реальный. И он хочет её так же безумно, как она хочет его. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, он прижал лоб к её виску. Его тело всё ещё содрогалось от внутренней дрожи.       — Ты с ума сошла, — прошептал он в её волосы. — И я вместе с тобой.       — Да, — просто сказала она, поворачиваясь к нему и целуя его скулу — Теперь уже поздно что-либо менять. Он откинул голову, глядя на неё, и в его глазах, помимо страха и желания, затеплилась какая-то новая, твёрдая решимость. Решимость утопающего, который наконец перестал бороться с течением и позволил ему унести себя.       — Поздно, — механически повторил он, и это звучало как приговор.