Преимущества вандализма

      Его губы нашли её шею, жаркие и требовательные, и Гермиона тихо вскрикнула, вцепившись пальцами в его волосы. Они были гуще и мягче, чем она представляла. Её запрокинутая голова ударилась о полку за его спиной, зазвенели склянки. Он не обратил внимания. Его руки скользнули под её школьную мантию, срывая её с плеч, и грубый шерстяной материал с шелестом упал на каменный пол.       — Северус, — выдохнула она, впервые назвав его по имени, и почувствовала, как он вздрогнул всем телом, словно от удара. Он оторвался, чтобы взглянуть на неё. Его глаза в полутьме казались огромными, пылающими. В них больше не было ни тени профессора Снейпа. Был только он. Тот самый человек, который писал ей о тишине и солидарности. И этот человек смотрел на неё с таким голодом, что у неё рвалось дыхание.       — Повтори, — приказал он хрипло.       — Северус, — послушно прошептала она, и он снова набросился на её губы, глубже, отчаяннее, прижимая её к стене, уставленной книгами. Переплёты давили ей в спину, но ей было не до того. Его тело, прижатое к её телу, ощущалось твёрдым, горячим, неумолимым. Его пальцы нашли пряжку её юбки. Металлический щелчок прозвучал как последний пазл, вставший на место. Ткань сползла вниз, и холодный воздух кабинета ударил её по оголённым бёдрам, но Снейп тут же прикрыл их своей ладонью. Стало тепло.       — Всю жизнь, — прошептал он, покусывая её ухо, его голос был злобным от возбуждения, — я учился контролю, — Снейп дернул блузку за ворот, несколько кнопок с звонким треском расстегнулось. Сквозняк прошёлся по голой коже. Он на секунду остановился, смотря на её грудь, прикрытую простым хлопком, и снова рванул, расстегивая блузку до конца. Левый уголок его губ довольно дёрнулся. Не снять, а обнажить. — Теперь... — выдохнул он, лизнув ключицу, — это моё. Он скользнул губами по коже груди, чуть выше ткани, слегка прикусил. Гермиона, отрешённо улыбаясь, глядя на него сверху вниз, потянулась руками себе за спину и расстегнула замок бюстгальтера. Поймала спадающий кусок ткани и бросила куда-то в сторону стола. Теперь она стояла перед ним почти полностью голая, немного дрожа от возбуждения и от холода в кабинете — камин уже догорел и теперь дрова еле тлели. Снейп сделал полшага назад. Медленный, тяжёлый, безжалостный взгляд считывал каждый изгиб, каждую реакцию кожи на холод, каждый скрытый импульс мускула. В тишине слышно было только дыхание — его, отрывистое и хриплое, и её, ещё не нашедшее ритма. Он не запоминал. Он присваивал. Снейп на пару секунд отвернулся к камину, и в нём вспыхнул огонь. — Неочевидные преимущества невербальной магии, — усмехнулся, уже в сторону Гермионы. Та хихикнула. Снейп склонился и взял в рот её сосок. Гермиона громко выдохнула, выгнувшись. Острое удовольствие пронзило её, а где-то внизу всё начало приятно ныть. Его язык был проворным, жгучим, а зубы — осторожными, но достаточно ощутимыми, чтобы заставить её стонать.       — Тише, — прошептал он, не отрываясь от неё. — Стены… не такие толстые, как кажется. Но сам он, кажется, забыл о всякой осторожности. Его руки скользили по её бокам, ягодицам, сжимали, притягивали её ещё ближе, его губы целовали шею, сминали её собственные губы, потом снова возвращались к соскам. Она могла чувствовать его возбуждение через тонкую ткань брюк. Она сама рванула его камзол, путаясь в застёжках. Он помог ей, сбросив его одним резким движением. Под ним оказалась простая чёрная рубашка, уже влажная от его пота. Она запустила руки под неё, ладонями ощущая резкие контуры рёбер, напряжённые мышцы спины, шрамы… Много шрамов. Неровных, грубых. Она замерла, проводя пальцами по одному из них. Он застыл, его дыхание резко оборвалось.       — Не… — начал он, но не закончил.       — Покажи, пожалуйста, — тихо, но строго попросила она, глядя ему в глаза. Он зажмурился, словно от боли, потом резко стянул рубашку через голову и бросил её на пол. Тело у него было худым, почти измождённым, с резко очерченными мышцами, будто высеченными из камня. И шрамы… Боже, шрамы. Старые, серебристые, и более свежие, розовые. Следы когтей, порезов, ожогов. История боли, написанная на коже. Он стоял, не дыша, отвернув голову, ожидая её отвращения. Гермиона протянула руку и коснулась самого длинного шрама, пересекавшего его грудную клетку по диагонали.       — Это тоже ты, — сказала она просто. Он обернулся, и в его взгляде было что-то сломанное и новорождённое одновременно. Он притянул её к себе, уже не целуя, а просто прижимаясь обнажённой грудью к её груди, кожей к коже. Его сердцебиение было бешеным, неистовым, почти паническим.       — Я не знаю, как быть нежным, — тихо проговорил он ей в макушку. Его голос звучал гулко, резонируя в её черепе. — Я разучился.       — Ладно, — ответила она и крепче обняла, уткнушись куда-то в ключицу, пытаясь дать понять: «Не переживай. Я не сломаюсь.» С низким стоном он подхватил ее под ягодицы и поднял на руки. Она обвила ноги вокруг его талии, чувствуя, как каждое его движение, каждый мускул напряжён до предела. Он отнёс её к своему массивному деревянному столу, смахнул на пол стопку пергаментов и книг. Те упали с глухим стуком. Он уложил её на прохладное, отполированное временем дерево. Его руки дрожали, когда он расстёгивал свои брюки. Он не сводил с неё глаз, будто боялся, что если отведёт взгляд, она исчезнет. И вот он над ней, стоит, упираясь ладонями в массив стола по обе стороны от её тела, обнажённый, уязвимый, прекрасный в своём мрачном, изломанном совершенстве. Черные волосы почти достают до её лица. Его член касается её внутренней стороны бедра, тёплый и твёрдый.       — Гермиона, последний шанс отступить, — его голос был тихим и неровным от напряжения. В ответ она убрала чёрную прядь ему за ухо и зарылась пальцами в волосы, притягивая его голову к себе.       — Я была уверена с тех пор, как написала тебе «найди меня». Он вошёл в неё одним медленным, уверенным, глубоким движением. Гермиона прикусила губу, сдерживая стон. Он начал двигаться. Сначала медленно, будто боялся сломать её, но с каждым толчком его контроль таял. Его движения становились всё более яростными, безудержными. Он погружался в неё с какой-то животной, отчаянной силой, словно пытался через это физическое соединение стереть все годы одиночества, все стены, все слова, которые когда-либо ранили их. Гермиона отвечала ему с той же страстью. Каждый толчок отбрасывал её назад, к столу, но его руки, крепко придерживающие её за бёдра, не давали ей ударяться о твёрдое дерево. Она чувствовала, как внутри неё нарастает дикое, тёплое напряжение, сжимаясь в тугой, трепещущий узел где-то в самой глубине. Его имя срывалось с её губ снова и снова, нечленораздельное, хриплое. Он наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуе. Касание было таким же глубоким и всепоглощающим, как его движения внутри неё. Его дыхание было горячим и прерывистым у неё на губах. Его стон, низкий, раздирающий, вырвался из самой глубины груди. Он вогнал себя в неё в последний раз, глубоко, до предела, и его тело затряслось в судороге. Её собственный стон он поймал своим ртом, заглушив его поцелуем, стирающим всю неловкость и все страхи последних дней, оставляя только счастливую измотанность и тяжесть его тела.       Они лежали беспомощные, он на ней, их дыхание постепенно выравнивалось. Его лицо было спрятано в изгибе её шеи, и он чувствовал носом её пульс. Медленно, неохотно, он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на неё. Чёрные волосы были влажными от пота и прилипли ко лбу. В глазах не было триумфа, только ошеломлённая, почти испуганная уязвимость, и ещё — плохо скрываемое удовлетворение.       — Вот, — прошептал он хрипло и глухо. — Теперь ты знаешь. Она подняла руку и провела пальцами по его мокрым вискам.       — Я знаю тебя. Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли, и он снова прижался лбом к её плечу.       Он закутал её в свою мантию. Грубая чёрная шерсть пахла им, его кабинетом, их грехом. Гермиона сидела на краю стола, подобрав под себя босые ноги, и смотрела, как он, отвернувшись, снова становится профессором Снейпом: поправляет рубашку, застёгивает камзол, лицо закрывает привычной маской отстранённой строгости. Только руки слегка дрожали.       — Тебе нужно вернуться в башню до комендантского часа, — произнёс он, не глядя на неё. Его голос снова приобрёл металлический, бесстрастный оттенок, но где-то в глубине прорывался надтреснутый призвук только что произошедшего.       — Северус…       — Профессор Снейп, — резко поправил он, наконец обернувшись. В его глазах бушевала буря, но рот был сжат в тонкую, жёсткую линию. — В этих стенах. Всегда. Ты поняла? Она поняла. Маска снова была на месте. Не для того, чтобы ранить её, а для защиты их обоих.       — Поняла, — кивнула она, спрыгивая со стола. Мантия волочилась по полу. Под ней Гермиона была голая, и от этого сознания по коже побежали мурашки. Он взмахнул палочкой. Её разбросанная одежда аккуратно сложилась в воздухе и мягко опустилась к её ногам.       — Одевайся. Быстро. Он делал что-то в углу комнаты, пока она натягивала блузку, юбку, пыталась придать хоть какой-то вид своей дикой гриве волос. Каждое прикосновение ткани к разгоряченной после секса коже напоминало Гермионе о его руках, его губах.       — Вот, — сказал он, вернувшись к ней, и протянул ей маленький тёмный флакон. — Выпей. Для… предотвращения последствий. И чтобы уснула. Она взяла флакон. Зелье было тёплым.       — Ты всегда носишь такое с собой? — не удержавшись, спросила Гермиона уже в его спину, и в её голосе прозвучала нежелательная нотка ревности. Он резко обернулся, и в его взгляде вспыхнул настоящий гнев.       — Не будь идиоткой, Грейнджер. Я сварил его, пока ты одевалась. У меня на это ушло три минуты, — он отвернулся снова, плечи слегка расслабились, а голос стал ровнее. — Три с половиной, если быть педантичным. Шестьдесят секунд на разогрев дистиллированной основы, девяносто — на добавление и калибровку стандартных ингредиентов, еще шестьдесят — на финальную стабилизацию. Это элементарная забота и предусмотрительность, которых, как я вижу, тебе явно не хватает. Он снова язвил. Но теперь его выученная ядовитость лишь заставила Гермиону незаметно вздохнуть и улыбнуться. С одной стороны, эта маска — символ огромного, невыносимого количества боли. С другой... это действительно забота. Но Гермионе все равно стало немного стыдно за то, что она не смогла сдержать улыбку.       — Спасибо, — тихо сказала она и выпила зелье. На вкус оно было как мёд и мята. Тепло разлилось по животу, успокаивая лёгкое раздражение между ног.       — Теперь иди, — приказал он, наконец глядя прямо на неё. Его лицо было каменным. — Завтра на уроке я буду беспощаден. Как всегда. Ни намёка. Ни взгляда. Это единственная реальность, которую видят другие. Запомни это, если тебе дорога твоя репутация. И… моя шея.       — А что насчёт… нас? — выдохнула она. Он замер. На мгновение маска дрогнула, и она увидела израненного, отчаявшегося, влюблённого человека.       — «Нас» не существует, — прошептал он с ледяной, смертельной серьёзностью. — Есть переписка. Теперь иди. Он взмахнул палочкой, и дверь в класс тихо отворилась. Коридор за ней был пуст и погружён в полумрак. Гермиона сделала шаг к двери, затем обернулась.       — Я не пожалела. Ни о чём. Он не ответил. Он стоял, освещённый дрожащим светом камина, тёмный и неподвижный, как дерево. И лишь когда дверь закрылась за ней, она услышала сдавленный, похожий на стон, оседающий звук, который мог быть вздохом, а мог — проклятьем. Она побежала по пустым коридорам, её мантия развевалась за ней, как крыло. Зелье делало своё дело — живые эмоции отступали, уступая место тёплой, тяжёлой усталости. Но в голове чётко и ясно сохранялась одна мысль: завтра на уроке зельеварения ей предстоит самое сложное испытание в жизни. Смотреть на него и не показывать, что она знает вкус его кожи. Слушать его язвительные замечания и помнить звук своего имени, срывавшегося с его губ в момент страсти. Не подвести. Нельзя его подвести. Им обоим предстояло научиться в этом жить.