Так идут к звёздам

— Ну же, возьми блядскую трубку, — шипит Чимин в телефон, в который раз набирая Чонгука и не получая ответа. — Айш, зараза! Монотонные гудки резко обрываются — снова сбросил. Вот же незадача. Чимин знает, что ему не ответят, но все равно продолжает пытаться. Он берет такси и едет домой, но там пусто. Звонит еще, но Чонгук недоступен. Выключил телефон. Чонгук вжимает в пол педаль газа и периодически прикладывается к бутылке хорошего коньяка. Тот течет по его подбородку, шее и попадает на спортивную одежду, которую у него не хватило самообладания поменять прежде, чем покинуть здание «MOTJ», хлопнув дверью. Он не очень понимает, куда именно едет, но едет отчаянно, как в последний раз. В салоне грохочет припев Asking Alexandria — Find Myself, и звук почти глушит. Чонгук не слышит своих мыслей, они переплавляются в текст и застывают на коже плотной коростой. От коньяка и обиды горько на языке и жжет глотку, как и все то, что он не успел или не захотел сказать. — К черту… сука! — резко дергает руль в сторону, съезжая с главной дороги во дворы, потому что на дорогу из кустов выпрыгнула кошка, а алкоголь еще не настолько подействовал, чтобы он этого не заметил. От резкого сброса скорости корвет заносит, и Чонгук едва успевает затормозить полностью в полуметре от какого-то гаража. Пробует снова завести двигатель и глухо ругается — никогда такого не было, и вот опять. А ведь надо было быть умным и уже давно сдать машину в техосмотр. Вывалившись из машины вместе с бутылкой, пытается сковырнуть крышку капота и добраться внутренностей, но руки не слушаются и соскальзывают. Когда он сидел, опьянение не ощущалось так, но стоило встать, и перед глазами плывет. Вздохнув, на удачу стучит в первые ворота. — Кого черти принесли? — доносится с той стороны глухой голос, так, словно его обладатель сидит на полу, прислонившись головой к воротам. — Наму, ты?.. — Дядь, открой, помощь нужна, — развязно выкрикивает Чонгук громче, чем представлял у себя в голове. — Проваливай, — приглушенно и озлобленно. — Нуу, дядь, не будь букой, — Чон делает большой глоток и, прижав запястьем губы, ногой бьет в створку гаража. — Помоги. С той стороны доносится невнятная возня и грохот отпираемого засова. — Что тут у тебя, парень? — из дверного проема высовывается курчавая, темная голова с нависшими на лицо прядями. — Да вот, — Чонгук пьяно икает и тычет пальцем в сторону машины. — Заглохла и не заводится. Обиделась на меня, — хмыкает. Человек выходит из гаража, придерживаясь за стену. На нем растянутые спортивные штаны и дутая куртка, слишком теплая для этого сезона, и под которой ничего нет. Карамельная кожа и мягкий на вид живот под неплотной резинкой штанов. Его движения осторожные, сдержанные. Щурится, как человек, который долго находился в темноте. Или же долго не выходил. Впивается взглядом в машину, потом в ее хозяина, взъерошенного, краснощекого и преувеличенно бодрого. Тэхён хорошо умеет читать по лицу. Этого опыта хватает на то, чтобы понять — парень перед ним на грани истерики. — Я ее осадил резко, а она, — Чонгук снова дергает рукой, едва не расплескав коньяк. — Вот. — Ясно, — нечитаемым тоном отвечает Тэхён и поддевает крышку капота. Все это время Чонгук его разглядывает. И ему не хватает такта и самообладания для того, чтобы делать это незаметно. Он стоит, чуть приоткрыв рот и опустив руку с бутылкой так, что ее содержимое выливается на асфальт. Чонгук не замечает, а если и замечает, то не придает значения. У него тяжелое, сбитое дыхание, и взгляд цепляется за сухие, смуглые руки Тэхёна так, словно эти руки он протянул утопающему в пучине. Но не протягивал. Он ими что-то делает, проверяет, прощупывает внутри корвета. А Чонгук себя накручивает. Переиначивает смыслы, переплавляет эмоции в защитный барьер. — Ключи в машине? — А? — Ключи, говорю, в машине? — Тэхён выпрямляет спину и упирается руками в капот. — Да. У Тэхёна уходит не больше пары минут на то, чтобы завести двигатель, а Чонгук чувствует себя дураком. И, наверное, это еще не предел, потому что когда Тэхён хочет выйти из салона и вернуться в свой гараж, Чонгук давит на дверцу, не позволяя ему ее открыть. У него пьяные глаза, в которых ничего, кроме влажной черноты. Тэхён чувствует, что не выдерживает прямого зрительного контакта с этим парнем, но все же смотрит. Рассматривает. Разглядывает. — Дядь, — склоняется к окошку с опущенным стеклом, выдыхает слова прямо в лицо человеку из гаража: — А как я могу тебя отблагодарить?

***

На столе две закупоренные банки пива и распотрошенная пачка сигарет. На стуле, закинув ноги на подоконник и откинувшись на спинку, сидит Чимин и жует фильтр незажженной. Когда хлопает входная дверь, он подрывается с места, едва не опрокинув стул, и вылетает в коридор, зацепившись за угол, чтобы не пролететь поворот на смешных, но ужасно скользких полосатых носках. — Чонгук? — сколько в голосе Чимина облегчения, когда он видит Чона живым и невредимым, пусть и вусмерть пьяным. — Он не пошел со мной, — парень садится на пол прямо в прихожей, забавно раскинув ноги, и причмокивает губами. — Ему стало мерзко от того, что я такой. — Какой? — уточняет Чимин, присаживаясь перед ним на корточки и принимаясь стягивать райдерские ботинки, которые Чонгук тоже не сменил. В них походка становится косолапой, а ноги от долгой ходьбы болят, Чимин это знает. — Такой. — Какой «такой»? Пьяный? Чимин заботится о Чонгуке, как о ребенке, зная также, что на этой стадии опьянения тот абсолютно беспомощен и очень разговорчив. Даже язык не заплетается, только голос севший, словно простуженный. — Не, — Чонгук мотает головой и поджимает губы. — От него пахло выпивкой и машинным маслом. Но мне же… мне же не было противно? — Не знаю, Чон-Чон, — Пак аккуратно складывает ботинки у ящика с остальной обувью и садится рядом с Чонгуком, поймав его ладонь и потирая пальцами, успокаивая этим простым жестом. — Ты мне скажи. — Не было. — Может, и ему не было. Он не знает, о ком они говорят, но он рад уже тому, что Чон вернулся домой и идет на контакт. Этого хватает, чтобы вздохнуть свободно и подхватить любой диалог, позволяя выговориться. Чимин волновался, очень. — Тогда почему он со мной не пошел? — Чонгук вспоминает тонкие черты лица незнакомца, его всколоченные, но мягкие на вид волосы и презрительно поджатые губы. Горячее дыхание, которое коснулось лица, когда незнакомец сильнее толкнул дверь, отстраняя Чонгука и выпрыгивая из его машины так, словно она была пропитана ядом. — Почему он должен был? — Чимин знает, что Чонгук тяжелый и в одиночку его с пола не поднять, поэтому сидит, ткнувшись любом в его плечо и продолжая поглаживать ладонь. — Он весь был какой-то нереальный, — у Чонгука перед глазами карамельная кожа под распахнутой курткой и родинка на кончике носа. — Ненастоящий какой-то. Может, мне он показался? — Думаю, ты просто расстроен. — Расстроен, — от незнакомца пахло тяжелой, слежавшейся скорбью. Она вокруг него комками разбухшей в кипятке ваты, в ржавой остроте загнанного, звериного взгляда, в остроте опущенных уголков губ. — Он не был мне рад. — Почему он должен был? — Он такой красивый, — порывистый вздох, Чонгук прислоняет ко лбу сжатый кулак и несильно надавливает. — Он точно мне приснился. Наверное, я заснул в машине. — Ты не спросил его имя? — тихо, почти шепотом спрашивает Чимин. Его глаза полуприкрыты, голова склонена и зефирные волосы падают на плечо Чонгука, выглядя так, словно запутываются в волокнах его темной спортивной футболки. — Нет, — он запомнил расположение родинок на его лице, но тогда думал, что не запомнит ничего. И не спросил. — Я дурак. — Ты не дурак, Чон-Чон, — мурлычет Чимин. — Ты очень хороший. — Но он со мной не пошел. — Ты поспишь и не вспомнишь о нем, — Чонгука действительно клонит в сон от голоса и успокаивающих касаний Чимина. — Ничего из плохого не проникнет в твое завтра. — Он не плохой! — вскидывается Чонгук. — Он не был плохим. Он мне помог. — Разве он не расстроил тебя? — Я бы и сам, — Чонгук коротко мотает головой, потом прикрывает глаза и медленно выдыхает, потому что мир перед глазами начинает кружиться. — Сам бы с собой не пошел. Никуда. — Нет-нет, не говори так… Давай, поднимайся, вот так, — Чимин поддерживает, но встает с пола Чонгук своими силами. — Тебе нужно в душ. — Меня то… шнит, — бледен и руки подрагивают, когда он снова принимает стоячее положение. Его трясет, и ноги становятся ватными. Чимин подставляет плечо, мелкими шажками двигается в сторону ванной. — Ты ведь, — Чонгук нечаянно проходит нужную дверь, останавливается, пытаясь сориентироваться в собственном доме. Одному богу известно, как он доехал до дома в таком состоянии, а сам Чонгук не помнит. — Ты ведь приехал, чтобы меня одного не оставлять? Не потому, что тебе нужно было. Ты ведь меня обманул. Трезвым Чонгук никогда бы этого не произнес, и Пак в ответ только сдержанно улыбается. — Не обманывал. — Обманул, — интонация у Чонгука не обвинительная, он часто дышит и откидывает голову, морщась от спазма. — Меня сейчас стошнит. В ванной яркий свет, который режет пьяному глаза, Чимину приходится выключить его и включить в коридоре. Он берет чистое полотенце и, прислонив Чонгука к стене, приносит ему стакан соленой воды, а после заботливо поглаживает по спине, помогая подняться с холодного кафеля. Не спрашивает, почему парень так напился, что произошло в «MOTJ» и после. Если Чонгуку будет нужно, он расскажет, если нет, то и спрашивать не нужно. Засыпает Чон сразу же, как его голова касается подушки после быстрого горячего душа и чашки травяного чая. Чимин приглушает свет, оставляя в его спальне только ночник, и выходит за дверь. Он готовит немного каши на утро для Чонгука, а потом и сам идет к себе, чтобы переодеться и тихонько выскользнуть из квартиры. Чонгук будет спать до утра, может, даже до полудня. Когда Пак вернется, он еще будет в кровати и не заметит отсутствия соседа. Вообще, он ничего не скрывает. Чонгук просто не спрашивал никогда. Он парень ранимый, но невнимательный к мелочам. Смелый, отчаянный парень, а критического мышления никакого, что покажешь, в то и поверит. Нервный, напуганный, одинокий. У каждого из них своя маска, а у Чонгука она год назад треснула и рассыпалась. Он не выдержал. Он заблудился. А Чимин быстро — туда и обратно. Не в первый раз. *** — Так откуда, говоришь, взялся этот, — Намджун жестом указывает на полуоткрытые ворота за своей спиной. — Корвет? Он, в принципе, узнал номера, и ответ Тэхёна ждал уже чисто из формального интереса. Тэхён отфыркивается, умываясь водой из шланга, прикрученного к бидону: — Тот придурок. Пьяный был, я ему такси вызвал. — Ты… что сделал? — Вызвал. Такси, — чуть ли не по слогам повторяет Тэхён, злобно скашивая взгляд в сторону друга. — Думаешь, совсем отстал от цивилизации? Вопрос риторический. Намджун не может точно сказать, когда Тэхён в последний раз отходит от своего гаража дальше, чем до ближайшего продуктового ларька. И не то, чтобы ему не были понятны причины… Он просто не может отрицать очевидное. Очевидно, Тэхён делает хуже только самому себе. Очевидно, Тэхён не имеет сил ни на что, кроме привычной работы, к которой привыкли его руки. Очевидно, Тэхён не просто разучился жить по другому. По другому для него теперь просто не существует. Ни сейчас, ни еще через год. Никогда. И если думать о том, что у каждого человека свое «никогда», то у Тэхёна оно было бы образцовым. Он не из тех, кто разочаровался, и не из тех, кто в депрессии. Даже не из тех, кто хотел бы что-то в себе поменять. Он просто уже не очень помнит, где у него болит. Там, где болит, месиво из криво сросшихся тканей и костяной пыли — воспаленная плоть, горячий нарыв. Он прикладывает руку, пачкается гноем и сукровицей, и если бы эта рана была физической, он знает, нашелся бы доктор, который смог бы ее залатать. Но нет. Никогда. Очевидно, Тэхён не позволит штопать себя. Менять бинты, заживлять раны, исцеляться — не будет такого. Почему он должен? Разве он плохо живет?.. Почему он… вообще живет? Намджун знает, с тех пор, когда они в последний раз работали вместе, в Тэхёне поменялось все. Но они по прежнему друзья. По прежнему, потому что после того, что с ним стало, люди либо становятся семьей, либо исчезают друг для друга. Ким Намджун — синоним слова семья. Он никого не оставил. Ни Юнги, ни Тэхёна, ни… Да, он никого не оставил. Он пошел на сделку с монстром, чтобы никого из них не оставить. — Эта машина принадлежит моему спортсмену, — вкрадчиво произносит Намджун, когда Тэхён заканчивает с умыванием и прижимает к лицу несколько бумажных салфеток. — Чон Чонгуку, помнишь, я хотел рассказать об одном талантливом парне. — Этот-то талантливый? — фыркает Тэхён, но Намджун замечает, как напрягается его тело и начинают подрагивать руки. Как он сильнее нажимает салфетками на глаза, наверняка до белых пятен под плотно сжатыми веками, чтобы сдержаться, не думать, не бояться, не закричать. Он не должен так, как в прошлый раз и много раз до этого. То, чем занимается Намджун, его дело и его выбор. Это нельзя запретить, и, очевидно, иногда они будут вынужденно касаться этой темы. — Почему в таком состоянии? Намджун пожимает плечами и принимается раскладывать на импровизированном столе еду из пакета. — С Юнги не поладил, — опасная зона. По тонкому льду идут, и он трещит под ногами, а под ним даже не вода — пустота. Ничего нет. Тэхён не отвечает, но когда садится за стол, в его руках ломаются одноразовые палочки. — Я… — он чувствует, что дыхание становится сбитым, и прикусывает большой палец. Шепеляво говорит, не разжимая челюсти: — Я надеюсь, ты хорошо заботишься о своих… спортсменах. — Тэхён, — Намджун обеспокоенно смотрит на друга поверх очков. — Я помню, мы не должны продолжать говорить на эту тему. — Мы и не будем, а корвет ты отгонишь сам, раз уж знаешь владельца, — распечатывает новые палочки, мысленно повторяя про себя, что все давно позади. — Приятного аппетита. Тэхён не псих, не сумасшедший. Он просто так сильно боится захлебнуться всем тем, что запер внутри себя. И нет, он не безнадежен. Совсем не, хотя внутри него море всего, о чем надо бы помолчать, и он давно не маленький напуганный мальчик, которому достаточно закрыть глаза для того, чтобы спрятаться. Тэхён не прячется, напротив. Он наедине с тем, чего боится. Не заслужил ни отвлечения, ни исцеления, ни рывка вперед. Все, что есть — все перед ним, выбирай, пользуйся, не благодари. Тэхёну все это не нужно. В нем сломано что-то важнее костей, порвано что-то важнее собственной плоти, и от этого не лечат. От чувства вины не лечат, от скорби не лечат, это только прожевать и проглотить, а Тэхён просто закопал. Он просто так много всего чувствует прямо сейчас… и до сих пор. До сих пор, хотя уже для всего этого поздно. Это до сих пор уже никого не спасет.