Так идут к звёздам

Руки липкие. Тэхёну кажется, что от крови, но на самом деле от случайно пролитого на стол супа. Он поджимает губы, привычно тянется в темноту за тряпкой — в гараже сам для себя редко включает лампочку, но все вещи лежат в определенном порядке, и он их всегда находит. То, что ему нужно, не ищет долго, а если не находит, значит, не очень нужно. Особенный, свой собственный уклад, к которому он привык. Намджун приходил. Извинялся, глупо выглядел. Тэхёну не хотелось слушать эти извинения, потому что в итоге он поговорил с Юнги. Впервые за долгое время. Просто Намджун такой человек. Переживает, хотя Тэхён не понимает, о чем. От него прежнего ничего не осталось. Не за кого переживать. Сначала Тэхён много плакал, потом понял, что от ощущения влаги на лице тошнит. Не должен он ничего оплакивать, так сложилось. Словами «не уходи» можно захлебнуться, если не дышать, произнося их бесчисленное количество раз, так он думал. А потом задышал. Потому что ну не умирают люди от тоски. Здоровые, сильные люди не умирают. Запираются в своих клетках, глушат себя и душат, но в итоге все равно не умирают. Вот и Тэхён живой, и с этим нужно как-то жить, хотя нет ни плана, ни цели, ни амбиций. Как умеет. Как умеет вытирает пролитый суп и выбрасывает остатки в мусорный пакет вместе с тарелкой. Есть не хочет, спать тоже. Сдвигает засов и выходит на воздух, ежась от холода. На улице дождь и воздух свежий, Тэхён ловит себя на мысли, что хотел бы пройтись. Он возвращается в гараж, наощупь находит теплую кофту и выбирается снова, притворяя за собой створку и делая несколько медленных шагов. На ногах у него открытые резиновые тапки, ступни намокают сразу же, но ему не холодно. Просто свежо и хочется вдохнуть как можно глубже, чтобы прогнать навязчивые мысли. Слова, фразы, хотя бы просто звуки. До тех пор, пока не останется одна звенящая пустота в черепной коробке, и больше ничего. За прошедшие годы он не поменялся. Просто исчез, не найдя в себе сил для лжи и самообмана. Так бывает. И он не хотел вспоминать, каким был, не хотел проводить грань между собой прошлым и настоящим, он все то же тело, та же душа, та же голова. Тот же человек. Нет разницы. Вернее, разница в эмоциях. Тэхён был веселым, а стал грустным. Опустошенным, отрешенным, отторгающим. Так просто. И так приятно — вот так гулять, намокая, подставляя лицо дождю и не смотря, куда ведут ноги. Да, Тэхён выходил из дома, но не уходил далеко. На самом деле, у него нет никаких убеждений и страхов на этот счет — ему просто не хотелось. А теперь хочется. И он идет, неторопливо кидая ноги в тапках и потертых спортивных штанах, и ему никак. Не холодно, не жарко, не радостно, не грустно. Не злится, не тревожится, не вспоминает. Просто идет вперед. На улице почти нет людей, все-таки ранний час утра. Кажется, около четырех, но он не может сказать точно, только интуитивно. Он нащупывает в кармане кофты какую-то мелочь и заворачивает в первый попавшийся круглосуточный ларек, чтобы купить воды, а потом просто бродит вдоль рядов и не знает, чего бы ему хотелось. Может, закурить. Наконец, выбирает баночку пива и, расплатившись, садится снаружи под широким зонтом. Дождь стучит по нему, капли отлетают от асфальта и попадают на открытые участки кожи, и он прикрывает глаза. Медленно выдыхает облачко пара. Знакомый голос раздается совсем рядом за спиной и звучит глухо. — Ты простудишься. Тэхёну не нужно поворачиваться, он узнает эту интонацию. Это как «как т-тебя… ну, зовут?», как взволнованные оленьи глаза и непонятный страх на самом их дне. Это как Чон Чонгук, с которым их снова сводит случай. Тэхён против компании, он опускает голову и сдержанно отрицает. Он не заболеет, а даже если заболеет, это не зайдет дальше двухдневной простуды. Да и потом, зачем говорить о простуде мужику, который живет в гараже?.. Чонгук намеков не понимает. Проходит вперед, садится напротив Тэхёна, распечатывает мороженое. Ну, просто очаровательно, и этот парень говорит о болезни? Тэхён уверен, этот мальчик не живёт в этом районе. Может, он пришёл к кому-то, может, тоже просто гулял. Тэхёну примитивно и плоско наплевать, как обстоят у Чонгука дела, и он не станет думать о том, почему они снова встретились случайно. Тэхён вообще не думал и не будет думать о Чонгуке. Его мысли тяжёлые, мутные, тёмные. Ничем не разбавленные, неспешно перекатываются от звука дождя к острой кромке пивной банки, а Чонгук молчит так долго, что Тэхён понимает — ему тоже не хотелось компании. Не хочется говорить ни одному из них, просто Чонгук моложе и чище, кожа его не запачкана грязью прошлых сожалений, и он интуитивно ищет кого-то, с кем можно помолчать. Может, боится одиночества. Может, его пугает плеск дождевой воды. Тэхён остатками человеческой проницательности считывает этот страх неясной природы, чувствуя, как нервно дёргается чужая нога, как прячутся глаза, как дыхание учащается, как у тонущего человека. Тэхёну знаком такой страх. Он интуитивно чувствует, скользит быстрым взглядом по лицу Чонгука, его рукам и тающему мороженому в них, по тяжело мокрым волосам, с которых капли стекают за ворот ветровки, смачивают быстро высыхающую кожу. Она у него, наверное, горячая наощупь. Он, наверное, пышет жаром, как печка. Чонгук парень крупный, наверняка немного тяжелее стандартной райдерской нормы. Тэхён ловит себя на мысли, что ненавистные образы у него с Чонгуком не ассоциируются. Он знает о роде его занятий, но не может это представить. Для него Чонгук-спортсмен и Чонгук-вот-этот-растерянный-парень — два разных человека. — Юнги от меня отказался, — тихо, но весомо. Без упрёка и осуждения, хотя в пылу огня, который Чонгук разжег, споря и пререкаясь с инструктором, имя Тэхёна случайно прозвучало. Чон не дурак, он погуглил. Он все прочитал. Вернее, прочитал то, что было написано наверняка на одном или нескольких из тематических форумов, а это меньшая часть биографии Тэхёна, даже не одна треть. Все, что Чонгук мог узнать о своем новом знакомце-незнакомце, все равно уже несколько лет как не актуально. Кроме того, о чем на форумах никогда не напишут. Тэхён уводит взгляд, делает большой глоток. — Поздравить? — Не только Юнги, — продолжает Чонгук, игнорируя едкую иронию. — В «MOTJ» за меня никто не возьмётся. И это хорошо, — торопливо добавляет. — Намджун зол, но за неделю за открытия сезона мы с Хоби-хёном — его единственный шанс. — Самонадеянный мальчик. — Что поделать, — нога Чонгука дёргается быстрее. — Кампания запущена, спонсоры одобрили промо. — М, — Тэхён отклоняется, прикрывает глаза. Ему все ещё не хочется говорить. Тем более об этом. Но то, что Юнги к нему прислушался, немного разочаровывает — это не подход Мина, умыть руки и уйти в сторону. Но это безопаснее, если норовистый юный спортсмен решит, что способен на большее. — Ты взволнован, дядь, — голос у Чона преувеличенно бодрый, а пальцы судорожно сжимают упаковку десерта, растаявшего и размякшего. — Почему? Почему Юнги сказал, что не хочет закончить, как ты? Любопытный мальчик. Бестактный, злой мальчик. Его обидели. Его назвали спесивым и безответственным, непрофессионально самонадеянным. От него отказались, и соврет, если скажет, что этого и в правду хотел. Тэхён не отвечает. Поджимает губы, дёргает головой, чтобы чёлка спрятала глаза. — Нет, — Чонгук упрямо подаётся вперёд, вторгается в чужое личное пространство. — Не смей прятаться. Злой, пристыженный мальчик. Мальчик по колено в воде. — Я хотел приехать к тебе сразу, — продолжает, и голос сливается с шумом усилившегося дождя. — Особенно после того, как Юнги сказал, что следует твоему совету. Но потом понял, как это глупо. И какой я глупый буду, — интонации прыгают от упрёка к уязвленному надлому. — Если приду и буду задавать вопросы. А мне нужны ответы. Мне интересно, что он у тебя спросил и что ты ему сказал. Тэхён молчит, ждёт продолжения. Нервный мальчик, пусть выговориться. Пусть выплюнет все свои слова вместе с пережеванной коркой защитной маски, которую носил при всех, а при Тэхёне сожрал. Все дело в том, что Тэхён сейчас тоже без защиты. Вне своей раковины, без привычно-успокаивающих стен, где он хозяин и может прогнать, может заставить Намджуна не трогать эту тему, которая для него так больна. Ещё, Чонгук не знает, что, заставляя Тэхёна думать об этом, он его поджигает. Расщепляет, растворяет, вынуждает цепляться за сторонние запахи и звуки, чтобы не хотеть напиться и крепко уснуть. У Тэхёна нет цинизма смерти, он просто смертельно устал. От этого разговора и от этой ситуации. Он её не хотел. Всего этого не хотел. Это не его, не ему, не о нем. У него на языке паршивый привкус, а Чонгук смотрит своими угольными глазами, прижигает кожу, не просит, но требует. Он зол, и потому плевать на тэхёнову родинку, на оттенок его кожи, который Чонгуку снился, на то, как звучит и пишется его имя. Сейчас Чонгук не очарован, сейчас ему хочется не говорить с ним даже — рычать на него, чувствуя, как его слушают. — Зачем ты влез? — и он рычит, склоняет голову немного набок и подается вперед, еще ближе, почти ложась грудью на низкий столик. — Зачем Юнги-хён пришел к тебе, зачем вы говорили обо мне? Почему он не поговорил со мной? — А разве с тобой можно разговаривать? — Тэхён резко дергает плечом и машинально выставляет перед собой руки, как будто боится, что Чон может быть еще ближе. — В смысле?.. — В смысле, разве ты хотел разговаривать? — как Чонгук и просил, Тэхён отводит челку от глаз — не прячется, а это значит, что его взгляд, проницательный и старательно-спокойный, отрезвляет собеседника. — Инструктор тебе не за тем, чтобы ты ему что-то доказывал. Он, в первую очередь, может дать тебе хороший совет. Мог, то есть. — Мне… — Да, я понял уже, что ты не из тех, кому нужен совет, — морщится Тэхён и допивает свое пиво. — Так и чего же ты от меня хочешь? — Хочу узнать, — голос резкий, но на грани отчаяния. — Что узнать, Чонгук? — раздражение, но усталое. Как будто на половину, потому что Тэхёну по прежнему не хочется ни о чем говорить. Он и не должен, вообще-то. Они друг другу абсолютно и откровенно чужие, никакой связи. Тэхён может просто уйти. Но вместо этого сидит и слушает, как этот звереныш рычит и царапает когтями асфальт, мается, потому что знает, в чем его ошибки. Они действительно могли бы вместе просто помолчать, Чонгуку бы хватило и этого. Но он, молодой, несдержанный, пробил плотину, и поток накрыл его с головой. Страшно, когда все, за что ты можешь зацепиться, это недосягаемо далекие плечи человека напротив. Цепляйся, Чонгук, за что хочешь. Но не за него — за него нельзя. И дыши. Вдыхай. — Что он у тебя спросил? — голос Чонгука смягчается. Так не приказывают, так умоляют. Тэхён медленно наполняет легкие воздухом, смотрит прямодушно. — Спросил, как сделать, чтобы ты подумал головой, Чон Чонгук. Что? Нет, не тот вопрос. В каком смысле? Тоже не то. Все дело в глупости? Глупый, никчемный, бесполезный, бесталанный. Дело в этом? Дело в том, что я ни на что не гожусь? — Я… — слова стынут в горле, Чонгук отстраняется, откидывается назад. Расстояние увеличивается, натягивается невидимая нить. Вода. Повсюду вода. Во рту вода, в носу, на коже и под кожей, в желудке и легких, сердце пульсирует в студеной жидкости, а еще Чонгук чувствует ее на свой коже физически. Дождь не прекращается. На его мокрых губах почти что детская дрожь, смотрит беспомощно. Резкая, почти мгновенная перемена — звереныш за секунду от обозленного становится просящим о защите. Разве я мало сделал для того, чтобы быть достойным? Тэхён сперва теряется, потом дергает подбородком, поджимая губы. — Ты. Чего ты хочешь? — от меня. Правильно. Зачем пристал? Чонгук опускает голову, мороженое в его руках окончательно растаяло. — Хочу справиться. Такого, как я, не возьмут — холодное, жесткое убеждение. Вбил себе в голову и несет, прислушивается, прокручивает. В таком, как я, слишком много всего — слепая кротовья вера и ни капли отрицания, просто упрямые попытки стать лучше, чем есть. Даже если нет таких возможностей у этого тела. Даже если нет таких критериев для возможностей, которые кажется недостаточными. — Хоти. — Хочу. Тэхён вздыхает и откидывает голову.

Молчи. Не начинай, вернее, не продолжай, не задавай вопросы, тебе же потом будет страшно и горько, тебе потом негде будет себя запереть, ну же, соберись, ты взрослый, умный мужчина, не делай, не шагай, остановись, не смотри, не говори с ним, он смелый, он сам сильный, он сделает, все сам сделает, такие, как он, прыгают выше и никогда не сдаются, молчимолчимолчи…

Но нет. Спрашивает: — С чем ты хочешь справиться? Чонгук вздрагивает. Не ожидал. Гулко сглатывает, нога снова дергается. — Ну? — задал вопрос — требуй ответ. Тэхён ждет молча, крутя в руках жестяную банку. Чонгук хватает ртом воздух, выныривая из пучины. Ему холодно, его трясет. От прямоты вопроса, от вектора разговора, который сам задал, а теперь чувствует неловкость, потому что нужно обнажать свои изъяны, выворачиваться наизнанку, чтобы ответить честно. А лжи Тэхён не приемлет. Лучше просто промолчать. — Я жду, — напоминает, настаивает. Как давно Тэхён не настаивал?.. Это, оказывается, приятно. Стоит ответить? Тогда ведь это будет долгий разговор. Чонгук опасливо поглядывает на человека напротив — кажется, никуда не спешит. Может, ждет, когда закончится дождь, и за это время можно и продолжить нелепый разговор. Может, просто не хочет говорить. Чонгуку нужно знать, что его точно будут слушать, потому что такое не говорят просто так. Такое запирают и боятся, когда выползает наружу. О таком принято молчать. — Я в интернете прочитал, — Чонгук прокашливается, его голос звучит загнанно. Нервно, панически дрожа, он смазывает пальцами холодные капли с виска и облизывает сухие губы. — Ты, дядь, тоже ведь катался. Так вот, знаешь, для меня это не просто азарт. Для меня это значит, что я на что-то гожусь. Что-то делаю хорошо, и даже более того, делаю лучше других, — приостанавливается, поднимает взгляд — Тэхён смотрит внимательно, слушает. — Но я всегда знаю, что это не так. И это не про меня. И я знаю тебя пять минут, дядь, и говорю, говорю, а тебе, наверное, все это странно и глупо, по-детски, наверное, звучит, да? Я не знаю, какими словами это назвать. Мне просто нужно знать, что я справился. Мне нужно это ощущение. Оно у меня, наверное, вместо адреналина в крови, когда я чувствую, что откатал свое и получаю заслуженные баллы. Или когда побеждаю. Или когда знаю, что за спиной у меня никого нет, а это значит, что я либо вышел вперед, либо упал. Так вот. Я не боюсь упасть, не боюсь травм, боли тоже не боюсь. Вдребезги разобьюсь — мое тело ко всему готово, и я тоже. Я боюсь, если действительно упаду, это будет значить, что все-таки не справился. Я, — рваный выдох, дрожащий высоким нотами вдох. — Просто… ну, дело же в победе. Для меня — всегда. И я… Если все же утону, я буду знать, что те, другие, ее не заслужили. У Чонгука чернота глаз неумолимо плавится, стекает по лицу каплями в уголки рта, и он знает, что это дождевая вода стекает с челки, а вот Тэхёну на миг кажется, что этот мальчик плачет. Он уязвимо выглядит, пытается улыбнуться, а потом вспоминает, с кем разговаривает, и бросает эти попытки. Без масок — значит, без. Тэхён такую правду слушает, принимает, впитывает. Она ему не чужая, эта правда. Ему от нее не плохо, не больно, не страшно. Ему с этим перепуганным парнем спокойно, и он хочет успокоить, чтобы не быть таким в одиночку. Он должен что-то сказать, но молчит. Дает время словам прозвучать и растаять в прохладном воздухе, чтобы потом заменить их другими, более плотными, твердыми даже, чтобы убедить и убедиться. Чонгук хлопает ресницами, выглядит уставшим от сказанных слов и, подрагивая телом, смотрит выжидающе. Мол, ну, что скажешь? Или, ну, теперь ты знаешь, ради чего я пришел в этот спорт. Вроде как придумали его ради драйва, потом поняли, как заработать. А Чонгук застрял в амбициях и перманентных желаниях раздувшегося эго — я лучше, я сильнее, я легче. Прыгну выше, сделаю лучше. Расшибусь, но сделаю. Фигурально и буквально. Похвально, впечатляет, но кроме того… Отвратительно. Победа или ничто. Рваные мышцы, допинг, черное колдовство — что угодно, вот душа — берите, забирайте, но взамен пьедестал. Возбуждение азартного игрока, который ставит свой дом. Или, опять же, душу. Чонгуку души не жалко, а тела тем более. Все равно ни того, ни другого не останется. Только победа. Ну, или поражение. Тэхён не мягкий, не чуткий, не ласковый ни разу. Тэхён отстраненный, закрытый, запертый. Но он может… может ведь?.. да, может, может и делает. Наклоняется вперед, протягивает руку, забирает пакет с мороженым и бросает в стоящую неподалеку урну. Действие простое и быстрое, но Чонгука словно выводит из транса. Он смаргивает и вздрагивает от того, какой у Тэхёна взгляд. Плавкий, вязкий, распахнутый взгляд — вода снова вскипает, Чонгуку жаром дает от позвоночника к затылку сплошной колюче-обжигающей волной, и он дрожит уже не от холода. Без брони кожа мягче, чувствительнее. Все правильно, Чонгук все чувствует. Мечется расширенными зрачками по чужому лицу, по рукам, которые как будто впервые видит, и впервые чувствует в своем теле такой безумный контраст температур. Холодно-жарко, жарко-холодно. — Мне… дышать нечем, — слова скребут по горлу Чонгука, почти не звучат. Просто существуют, и он чувствует необходимость их произнести, потому что Тэхён все еще молчит. Есть слова, которые нельзя произносить. Так вот, Чонгук часть из них произнес. Свои слова, часть своего неприкосновенного лимита, который никому, даже для себя вслух — ни разу. То, ради чего он делает то, что делает. То, какой он на самом деле человек. И как будто разрешил — осуждай, упрекай, объясняй, учи, снова осуждай. Назови дураком, мальчишкой, не знающим, что такое благородный спорт. Не ради победы люди расшибаются. Назови дураком, потому что и правда… ну, дурак же. Да и зачем Тэхёну эти откровения? Он, может, просто так спросил. Лишние слова, ненужные. Вода медленно поднимается и замирает где-то на уровне адамова яблока, когда Тэхён касается подушечками пальцев ладони Чонгука и размыкает губы. И Чонгук ожидает чего угодно, только не тихого: — Ты замерз, дрожишь, как мокрый кролик, — во взгляде у Тэхёна минутное потепление, но руку он тут же отдергивает, как если бы это касание было просто рефлексом человека, отвыкшего от любых проявлений коммуникации. — Ты на машине? Чонгук смещает фокус с лица Тэхёна и замечает, что дождь прекратился. Ошалело мотает головой, не переставая дрожать уже от волнения, что все его слова хотят оставить без ответа. — Нет, я… н-нет, ты же… я… Тэхён ухмыляется. — Пойдем тогда. — К-куда? — да-да, знаем, нервный мальчик. Выдохни. Хватит дрожать. — Угадай, — Тэхён смотрит, чуть прищурившись и хитро. — Хочешь в мокрой одежде идти домой? Что? То есть, одежда Тэхёна… он ее Чонгуку одолжит? То есть, ту, которую сам носит. На голом теле. То есть, его собственную. Кажется, у Чонгука голова кружится. От волнения, от страха и растерянности. От уязвимости, которую притворились, что не заметили. — Но, дядь… — Чонгук, — вздыхает и опирается локтями о стол. — Что хочешь услышать? Я тебя понял, но, извини, конечно, нормальные люди в этот спорт не идут. А если ты пришел, то не важно, какая у тебя в итоге цель. Это не мое дело. — Но ты спросил. — Я спросил не об этом. — Нет, я думаю, что об этом, — снова рычит, и снова голос твердый. Меняется стремительно, этот пластичный мальчик. Снова требует своего, этот капризный мальчик, а Тэхёну того и надо. Как же его по другому утешать, нервного мальчика? Тэхён не мастер, его бы кто утешил. Делает, как умеет, и радуется, потому что Чонгук выпрямляется, вскакивает с места, как гибкая пружина. — Ты спросил, я ответил. Сложно что-то нормальное сказать? — кусает, скалится. Зубы острые, но Тэхён знает, что слов будет мало. — Хотя, о чем я. Оба мы не нормальные. О чем речь-то вообще?.. Тэхён тоже поднимается, бросает банку в мусор и прячет руки в карманах. — Так что, пойдем? — Пойдем, — обреченно соглашается Чонгук, отлепляя от живота мокрую и прилипшую к коже футболку под расстегнутой ветровкой. Он давно гуляет, намок сильнее, но для него не проблема вызвать такси и уехать домой. Просто одежду хочется. Очень. Чонгук не думает о природе собственного поступка, просто идет за шаркающим тапками Тэхёном, как привязанный, и за десять минут они доходят до гаража. Там, как всегда, сыро и темно. Щелкает выключатель, лампочка несколько раз мигает, жужжит. Чонгук медлит. Ему можно? Правда, можно войти?.. — Дядь, я, — сухо сглатывает, топчется на пороге. — Я, может, лучше снаружи подожду? — Переодеваться тоже снаружи будешь? — фыркает Тэхён, и Чонгук видит сквозь приоткрытую створку, что он копается в ящиках, перебирая чистую одежду. Чонгук шумно, тяжело дышит. Осторожно переступает невидимую черту, заходит на чужую территорию и робко осматривается. Тэхён поворачивается и протягивает несколько сложенных в кривую стопку вещей. Ему не стыдно за беспорядок, за бутылки у матраса, за всколоченное постельное белье и сбитую, слежавшуюся подушку, за стойкий запах бензина и мазута с примесью лимонной кислинки, за пыль на поверхностях и общий убогий вид. Да, он здесь живет. Его не за что судить. В конце концов, Чонгуку неловко не от обстановки. Чонгуку неловко от осознания, что Тэхён тут находится постоянно, и этот запах с ним ассоциируется, и его следы тут повсюду — одежда, простенькая деревянная расческа, зубная щетка на низеньком столике, где еще тазик и краешек отвинченного шланга. Полностью его территория, его убежище среди разбросанных и рассованных по коробкам вещей и деталей. Чонгук не думал, что ему сюда можно. Он кладет протянутые вещи на ближайший к себе ящик и медленно, подрагивающими пальцами стягивает с плеч ветровку, потом футболку, рывком, подцепив со спины. Тэхён отворачивается, что-то перебирает на стеллаже у стены, а Чонгук бросает мокрую одежду себе под ноги. Она падает с глухим шлепком, потяжелевшая и скользкая, и Тэхён от этого звука вздрагивает. — Закончил? — Нет еще, — Чонгук старается поскорее, но пальцы не сгибаются. — Давай быстрее. Вещи Тэхёна Чонгуку самую малость велики, но они велики и самому хозяину, сильно похудевшему. Тэхён оборачивается в тот момент, когда Чон торопливо натягивает штаны, забавно подпрыгивая. Ничего не успевает разглядеть, но все успевает представить. — Все? — голос сырой, хриплый. — Шмотки давай свои, сложу в пакет. — В пакет? — Конечно, в пакет, — фыркнув, Тэхён пожимает плечами. — Ждал, что я их тебе постираю? — Кстати, дядь, а где ты стираешь? — спрашивает Чонгук между делом, просушивая волосы предложенным полотенцем. — Там, — кивает в сторону тазика со шлангом. Чонгук находит взглядом еще и кусочек мыла на самом краешке. — Руками, что-ли?.. — Ногами. Еще вопросы будут? Чонгук пристыженно молчит, натягивая на ладони рукава растянутой тэхёновой толстовки. — Я тебе вещи завтра завезу, — бормочет, пятясь к двери, а Тэхён ловит себя на мысли, что не успевает отслеживать перемены в эмоциях этого парня. Скачут с бешенной скоростью, словно волчок прокручивается, и никогда не знаешь, какая следующая. — Ага, хорошо, — хозяин гаража сдержанно кивает и отворачивается к верстаку, бездумно переставляя инструменты с места на место. — Тогда… пока?.. — Чонгук звучит неуверенно, и сам не знает, от неловкости или от желания остаться подольше, хотя и понятия не имеет, чем тут можно заниматься. — Давай, — кивает Тэхён, не поворачиваясь. Чонгук уходит, притворяя за собой створку и, оказавшись на улице, прислоняется спиной к мокрой кирпичной стене. Медленно выдыхает, сжимает кулак и прижимает ко лбу. Вот же блядство. Вот же дурак…