Так идут к звёздам

По пути к Тэхёну Чонгук заезжает в магазин, покупает всякой всячины, которая на конвейере выглядит, как мечта младшеклассника — много сладкого, соленого и газировки. И пара баночек пива, ну так, на всякий. Чонгук не знает, что нравится Тэхёну, поэтому берет все, что попадается под руку. Он не может даже позвонить старшему и предупредить о том, что приедет, и старается не думать о том, что все это совсем неуместно. Чонгук робкий, но больше импульсивный парень, которого эти самые импульсы порою пугают. Вот, например, как сейчас. Он стоит у кассы, нетерпеливо притопывая ногой, жует свои губы, и без того жесткие и обкусанные до ранок, смотрит на работницу взволнованно, так, словно от нее что-то в его жизни зависит. У него в глазах растерянность от собственного порыва, не вполне осознанного, но целиком состоящего из желания поделиться своей радостью с совершенно чужим человеком. Честно, Чонгук не знает даже, может, для этого нужно спрашивать разрешение. Может, всего этого ему делать нельзя. Может, нельзя так навязывать себя, все-таки существует же понятие такта и все такое прочее… А если нельзя, то почему? Чонгук, он же тоже… ну, человек. Возможно, не лучший, возможно, вообще никакой… Из тех людей, которых, на самом деле, проще всего оттолкнуть, разглядев липкие сгустки неуверенности за тонкой, почти треснувшей скорлупой самообладания и искусно отыгранной открытости на публике. Чонгуку, правда, хочется перестать ломать комедию. Хочется перестать строить из себя заносчивую фифу, чересчур уверенную в своих силах. Он хотел бы где-нибудь и когда-нибудь стать открытым. В тот раз он, должно быть, сильно обидел Юнги, но, по правде, они так и не поговорили. Чонгук не мог решиться на извинения, а Юнги вел себя, как ни в чем ни бывало, только тренировки оставил полностью на совести младшего и никак не вмешивался, а вот перед заездом даже подбодрил. Да и после. Команда «MOTJ» по итогам первого этапа на втором месте из-за небольшой погрешности во времени и точности, но Чонгук знает, что, пусть отрыв и небольшой, они не должны расслабляться. И, черт возьми, это совсем не то, о чем он думает, таща огромный пакет всякой гадости в машину и выезжая с парковки. Ну, объективно, Юнги разрешил потратить оставшийся вечер на отдых, так что ничего страшного. Ему просто почему-то очень хочется снова увидеть Тэхёна. Чонгук мало знает про этого человека. Знает, что у того густые волосы, которые лезут в глаза и, очевидно, мешают. Постель он, наверняка, привык не заправлять, и в том скоплении различных вещей в жилище Тэхёна сложно угадать его самого. Его суть. Было ли это его собственным выбором, или личной и полупрозрачной жертвой человека в угоду незримым для Чонгука обстоятельствам? Кожа вот у Тэхёна смуглая, на пару тонов темнее, чем у самого Чонгука, и еще он не мерзнет. Или мерзнет, просто мало. По крайней мере, в тот раз, когда они остались вместе под дождем и Чонгук, промокнув, чувствовал, что замерзает, Тэхён, кажется, не испытывал никакого дискомфорта. Если бы Тэхёна можно было попробовать на вкус, он не был бы таким, как запах в его гараже — тяжелый, жестяной, кисло-горячий с привкусом алкоголя. Тэхён был бы, как теплый шоколад с тонкой лимонной отдушиной, так Чонгуку кажется. Может, он романтизирует. Может, перегибает, думая о таких вещах, бесспорно смущающих. Ему не стоило бы… Но, находясь в салоне машины наедине с собой, ничего не может поделать, потому что все-таки думает. Думает, думает, думает. Тэхён мало улыбается. Вообще не улыбается Чонгуку так, как ему бы этого хотелось. Улыбки Тэхёна уголками вниз, вывернутые и перевернутые, как будто у него физически не получается растянуть губы немного вверх. И глаза. В глазах у Тэхёна сухая, опостылевшая печаль и усталость. Он выглядит не робко, скорее с тем самым внутренним надломом, с которым люди начинают кусаться. Выпускать яд, замыкаться в себе. Чонгук это все очень чувствует, и ему чужой яд — горечью на языке, а еще Чонгук, как мы помним, любит крепкий черный кофе без сахара. У него на горечь иммунитет, таким его не отпугнуть. С детства отвыкший получать теплоту в семье, он грелся под боком школьных компаний, потом под крылом своей первой спортивной команды. Получал в ответ на свой тактильный и эмоциональный голод разную реакцию, а потом Чонгук научил себя смотреть на чужое безразличие сквозь пальцы. Всегда есть люди, которым он нравится не как человек, скорее как образ красивого спортивного парня, парня из состоятельной семьи и не стесняющегося это показать. И не то, чтобы это плохо. Больше того, часто это именно то, чего он сам хочет добиться. Еще Чонгуку от этого холодно. Он соскучился сам не знает по какому чувству конкретно, ему неприятно думать о том, что он постоянно только берет и ничего не отдает, как и неприятно думать о том, что к Тэхёну он сейчас едет просто потому, что стало скучно и чего-то не хватает. По Тэхёну видно, он не из тех, с кем можно просто потратить время. Они даже не друзья. Чонгук в призме своего личного восприятия рассматривает Тэхёна, как сложную личность с множеством скелетов в шкафу. Но и еще как просто человека, печального, но теплого, потерянного, но доброго просто так, без подводных камней и даже сверх того — почти через силу доброго, потому что люди с такими глазами обычно злые. Обычно раздраженные, а Тэхён вот добрый. Одиноко-добрый. Грустно-добрый. Безразлично-добрый. Опустошенно-добрый. В глазах Чонгука он просто хороший человек. Сегодня створка гаражных ворот приоткрыта, и на мокрый после дождя асфальт падает полоска ржаво-желтого света. Чонгук аккуратно паркуется и выходит, сухо сглатывая, потому что подходить ближе внезапно страшно. Внезапно острее чувствуется, что его никто не приглашал. Что там внутри сегодня? Какой Тэхён этим вечером? Можно ли Чонгуку на него посмотреть?.. От подходит к двери, прижимая к себе пакет из магазина, осторожно отводит створку в сторону носком ботинка, чувствуя, что запах алкоголя становится отчетливее. Внутри тихо, свет привычно тусклый, а Тэхён сидит на полу по-турецки, откинувшись взъерошенным затылком на ребро стеллажа и прикрыв глаза. Лицо у него расслабленно, суховатые губы приоткрыты. — Дядь? — М? — Тэхён приоткрывает один глаз. — Чонгук-и. Ты пришел, — он лениво потягивается, плавно растягивая гласные в своей речи, и Чонгук понимает, что мужчина перед ним чертовски пьян. — Да, я пришел, — райдер кладет пакет на перевернутый дном кверху ящик у стены, потом в пару шагов оказывается напротив Тэхёна. Приседает перед ним на корточки, упершись локтями в колени. — Что у тебя с глазами? Тэхён отворачивает голову, когда чувствует на своем подбородке жестковатые подушечки чужих пальцев. Чонгук хочет осторожно посмотреть, приподняв, но ему не даются. Уворачиваются, жмурятся, поджимают губы. Совсем по-детски, с ноткой невинности и веры в то, что Чонгук не станет настаивать, позволяя сохранить остатки личных границ. — Хён? — руку Чонгук убирает, но вместо этого свое лицо приближает к чужому, всматривается, вглядывается. — Что случилось? — Какой я тебе хён, — сипит Тэхён. — Обязательно тебе каждый раз так на меня смотреть? Чонгук сглатывает, чуть подается назад, ловя тэхёнов взгляд, когда тот снова поворачивает голову и открывает глаза. Веки слиплись, переплелись спутанными ресничками, а белки сильно покраснели. — Необязательно, — у Чонгука теплое дыхание и тяжелый парфюм, оставшийся на одежде и смытый с кожи сперва потом, а после — быстрым душем, принятым в спорткомплексе. — Просто волнуюсь. От его взбитых, чуть влажных волос пахнет ментоловым шампунем и сыростью, Тэхён буквально ловит себя за мысли, что запутался взглядом в слипшихся прядях. Они падают Чонгуку на глаза и наверняка мешают, но он их не убирает. Их убирает Тэхён. Просто протягивает руку, заправляет одну прядь за ухо и чуть наклоняет голову к плечу, смотря на результат. Чонгук от этого простого жеста едва заметно вздрагивает, заламывает брови, как если бы «что это ты только что сделал?». Ведь для Чонгука есть большая разница между тем, как он трогает кого-то, и как кто-то трогает его. — Может, поднимешься? Пол у тебя холодный, — и Чон сам поднимается, разрывая контакт. Тэхён мотает головой и прячет ладони в длинных, растянутых рукавах, втягивает их и прижимает к себе плотно, как будто самому от этого странного касания стало не по себе. — Ты ел? Я взял тут всякого… Не знал, что ты любишь. — Не голоден. Чонгук сникает, но все равно быстро разбирает пакет, не смотря в сторону старшего. И правда, зря он все это… все эти вещи, сладости и все прочее, по Тэхёну же сразу видно, что такое он не ест. Стыдно, стыдно, стыдно. У Тэхёна взгляд поплывший, уголок губ непослушно стекает вниз. Он ни то чем-то слишком расстроен, ни то пьян настолько, что плохо контролирует мимику. Что странно, потому что говорит он внятно, просто очень тихо. — Тэхён, если ты чем-то… словом, если есть что-то, от чего тебе плохо, или же ты просто… боже, черт, если ты… если бы тебе… — Чонгук неловко поворачивается полубоком, пихая руки в карманы ветровки, смотрит куда угодно, только не на человека напротив. — Понимаю, тебе не хотелось бы откровенно говорить с таким, как я, словом… — Таким, как ты? — Ну да, — поспешно, не оставляя места для заминки и даже кивая утвердительно. — Я не болтливый, знаешь, и ты… словом, меня тоже пугает то, что я хочу послушать твои откровения, это странно, потому что мы не… не должны так делать, нет, я не должен так… — Чонгук. — Нет-нет, дядь, подожди, — парень резко качает головой, настаивая. Ступни горят, кипяток медленно поднимается вверх по ногам, и ему хочется потоптаться на месте, чтобы прогнать это чувство внезапно накатившего жара. — Дай договорить. Тебе, наверное, покажется, что бред несу, и так оно, наверное, и есть, но за те два с половиной раза, что мы с тобой криво поговорили, я тебя больше узнал, чем сам того хотел. Мне до искренности — сто лет на хромых оленях, а ты молчишь все время, и мне все равно хочется тебе все о себе рассказать, как будто ты мой хён. У тебя… ну, не так? Я же могу не приезжать. Вернее, я… мне хочется приезжать к тебе, Тэхён. Но неужели я себе все это… ну, придумал? То есть, я… — Чонгук. — Нет-нет, я… — он ведь собирался просто угостить этого человека и поделиться с ним успехами на первом этапе соревнований, он не думал о том, что придется говорить такие смущающие вещи, хотя, конечно, рано или поздно их нужно было бы озвучить. Хотя бы потому, что очень остро чувствуется отсутствие какого-либо морального права так часто беспокоить того, кто не заинтересован в общении с кем-либо. — Чон. Чонгук, — Тэхён медленно поднимается, не покачнувшись даже, и взгляд его покрасневших глаз больше не кажется пьяным. Чонгук вдруг абсолютно уязвим, его попытка сменить тему звучит еще более робко, чем он себе представлял: — Знаешь, мы пока на втором месте в турнирной таблице, но мы буквально дышим в спину «Gro-loud Gа…» — там, в телефоне, все еще есть фотографии, которые Тэхёну очень хотелось показать, но сейчас это кажется странным и инфантильным решением, основанным на желании получить чью-то похвалу. Окей, ладно. Получить похвалу Тэхёна. — Ты молодец, — все так же плавко растягивает гласные и приближается к Чонгуку с той ленивой грацией, которая присуща уверенным в себе людям, и которой Чонгук у Тэхёна раньше не замечал. — Столько всего мне сюда притащил, — тянется к ящику, двумя пальцами цепляет за краешек пачку клубничных мармеладок. — Хочешь, я скажу тебе, что действительно обо всем этом думаю? Чонгук сухо сглатывает и понимает, что не хочет. Не хочет, чтобы его отсюда прогнали. И понимает, что именно это сейчас и последует за озвученным вопросом. У него проседает голос, когда после недолгой паузы он наконец размыкает губы. — Х-хочу. Кожа Тэхёна так близко, что Чонгук буквально чувствует исходящее от нее тепло. — Мне кажется, что ты надо мной издеваешься, — взгляд у Тэхёна тяжелый, несмотря на уязвимо-покрасневшие глаза и слипшиеся треугольниками ресницы. — Это не так. — М? Не так? — у Тэхёна напряженный наклон головы и оборонительная поза, хотя сейчас именно он тот, кто сокращает расстояние. — Думаешь, мы с тобой станем хорошими друзьями, да? — в голосе нет насмешки, но Чонгук интуитивно понимает, что вопрос ответа не требует. Тэхён произнес его только для того, чтобы провести ту самую грань, которую, очевидно, перейти не получится. — А что? — Чонгук не робеет, ну если только немного, и смело смотрит в глаза. — Почему у тебя не может быть такого друга, как я? Тэхён смотрит на него какое-то время, приоткрыв губы и смазано, хрипло дыша. А потом мелко качает головой и, подавшись в сторону, склоняется над принесенной едой. Берет для себя банку приторно-сладкий газировки с клубничным вкусом, повозившись, открывает и делает большой глоток. Обоим понятно, что Чонгук тут не из жалости и не из соображений какой-либо выгоды, да и Тэхёну, в свою очередь, от него ничего не нужно. Чонгук тут из эгоизма, потому что его к этому человеку тянет, как магнитом. Он ничего не может не хочет с этим поделать. — Может, — пожимает плечами Тэхён, когда пауза между вопросом и ответом стала затягиваться. — У меня может быть такой друг, как ты, Чонгук. Если ты будешь согласен на одно простое условие. — Какое? — у Чонгука язык прилипает к небу от сухости во рту, и он буквально прилагает усилие, чтобы вытолкнуть слово из себя. — Односторонность. Извини, но я, — Тэхён показательно разводит руками. — Абсолютно пуст. Мне нечего тебе предложить. — Разве я о чем-то просил? — Чонгук прокашливается, его голос звучит мягче. — Разве я озвучивал какие-то ожидания?.. Нет, я просто… Разве я не мог бы приезжать сюда, как Намджун, словом, разве нельзя, чтобы ты был таким, какой есть, и я тоже… ну, просто был? Тэхён смотрит удивленно, ерошит волосы свободной от газировки рукой и слегка хмурит брови. Не со злостью, а просто выражая таким образом свою задумчивость. — У меня нет никакого дурного умысла, Тэхён, — продолжает Чонгук. — И я не забавляю себя игрой в спасателя, если тебя это беспокоит. Вообще, ты не дождешься от меня критики. Я просто мог бы… ну, знаешь, иногда с тобой разговаривать. Чтобы мы оба не сошли с ума. — Ты очень искренний парень, Чонгук, — почти беззвучно произносит Тэхён. — Почему? Ты меня даже не знаешь. Знает, что у Тэхёна густые волосы, которые лезут в глаза и, очевидно, мешают. Постель он, наверняка, привык не заправлять, и в том скоплении различных вещей в жилище Тэхёна сложно угадать его самого. Его суть. Было ли это его собственным выбором, или личной и полупрозрачной жертвой человека в угоду незримым для Чонгука обстоятельствам? Кожа вот у Тэхёна смуглая, на пару тонов темнее, чем у самого Чонгука, и еще он не мерзнет. Или мерзнет, просто мало. По крайней мере, в тот раз, когда они остались вместе под дождем и Чонгук, промокнув, чувствовал, что замерзает, Тэхён, кажется, не испытывал никакого дискомфорта. Если бы Тэхёна можно было попробовать на вкус, он не был бы таким, как запах в его гараже — тяжелый, жестяной, кисло-горячий с привкусом алкоголя. Тэхён был бы, как теплый шоколад с тонкой лимонной отдушиной, так Чонгуку кажется. Может, он романтизирует. Может, переходит все границы. Чонгук улыбается и, вытащив из карманов руки, чуть протягивает их плашмя и ладонями вверх: — Я знаю столько, сколько мне нужно. Столько, сколько ты мне показал, — Тэхён слушает, незаметно для себя задержав дыхание. — Так что, если тебе вдруг хочется кого-нибудь обнять… Нет, не так просто. Старший чуть отходит, боязливо и растерянно, его губы со следами сладкой газировки подрагивают, как если бы он собирался снова заплакать. Он тоже сейчас уязвимый, даже больше, чем Чонгук, доверчиво предложивший собственные объятия. — Нет, не надо, — беспорядочно качает головой, глядя на младшего из-под пушистой челки. — Мне бы не хотелось тебя испачкать. — Иди сюда, — снова мягко предлагает Чонгук. — И расскажи мне, все, что захочешь. Я тебя послушаю. Не то, чтобы Тэхён из болтливых. В конце концов, он вовсе не один на один со своей проблемой, у него есть Намджун и Юнги, они знают, хотя, наверное, это все и проблемой-то назвать нельзя. У Чонгука во взгляде «все поправимо», хотя он тоже боится и стесняется того, что чувствует и говорит. Чувствует, как его хотят укусить. Чувствует и позволяет — даже руки разводит в стороны — «вот он я, подойди и кусай, хочешь, даже съешь», и Тэхён подходит, но не за этим. Подходит, чтобы мягко ткнуться носом в чужое плечо там, где оно переходит в шею, подходит, чтобы впиться пальцами в чужую ветровку, коготками ее захватить и крепко зажмуриться, чувствуя, как руки Чонгука смыкаются за спиной, одна где-то под лопатками, вторая ложится на затылок, поглаживая. Тело Тэхёна мелко подрагивает, он дышит шумно и с присвистом, а у Чонгука от этого сопения на душе почему-то тепло. Вот так просто. И вода отступает, позволяя Чонгуку тоже дышать. — Вчера, когда ты приехал, чтобы отдать вещи, — голос у Тэхёна все еще хриплый, севший. — Помнишь? — Помню, — кивает Чонгук. — Я еще звал тебя на соревнования посмотреть. — Да. Так вот. Я собирался в колумбарий. Чонгук прикрывает глаза, медленно выдыхает. Чувствует, как тело в его руках напрягается. — Не говори, если не уверен, — предупреждает Тэхёна, продолжая поглаживать по затылку. — Я не настаиваю. Тот качает головой, прижимаясь лицом сильнее, глуша слова чужой кожей. Голос у Тэхёна совсем-совсем сломанный, крошащийся, сиплый. Он пахнет алкоголем, но еще сильнее своей печалью. Своими разбуженными недавно кошмарами, своими незажившими ранами, своей обидой на то, как многое в этом мире люди не могут контролировать. Он долго никому не позволял себя обнимать. То, что он собирается сказать, в кольце рук Чонгука кажется еще более неподъемной ношей. Настолько, что если не выплюнет эти слова, задохнется с ними, комком ставшими в горле. И Тэхён говорит: — Вчера была первая годовщина со дня смерти человека, которого я любил. ...так сильно.