Так идут к звёздам

/Play/ Грязная лента трамплина выгибается вверх и обрывается, и это все, что Чонгук видит перед прыжком. Все, на что смотрит, все, о чем думает. Просто широкая темная полоса, покрытая разводами грунта с шин. Он выкручивает газ, чтобы оторваться от байка в ту же секунду, как он окажется в воздухе, и правильным распределением веса заставить глухо рокочущую технику перевернуться. На долю секунды расслабив тело, Чонгук слегка поворачивает голову; его руки, вытянутые над головой, удерживают байк, чтобы в следующее мгновение потянуть его и направить снова под себя. То, что он делает, получается уже практически машинально, хотя он предельно сосредоточен. Из-за этого ему самому кажется, что прошло много времени. Кажется, что все это происходит в замедленной съемке, хотя на деле такой переворот занимает лишь несколько секунд. Тот момент, когда он находится отдельно от байка в самой низшей точке прыжка, считается самым опасным из-за большой вероятности не успеть выровняться в пространстве и приземлиться на колеса. Но Чонгук на записи успевает. Съемка ведется с дрона, поэтому на видео с верхнего плана четко видно, как он использует вес собственного тела и силу движка, чтобы уложиться в длину трамплина. От ракурса съемки и из-за того, что камера находится в движении, кружится голова. В какой-то момент, в самом конце, кажется, что райдер падает. Из-за угла съемки сложно определить, сколько метров ему осталось до земли, а еще кажется, что из-за набранной скорости он не успеет проделать полное сальто вместе с тяжелым мотоциклом. Но Чонгук на записи успевает. От удара о землю байк амортизирует, и райдер, проехав несколько метров, останавливается. /Stop/ — За что ему сняли очки? — стройная женщина с туго стянутым на затылке хвостом поднимает на Сокджина вопросительный взгляд. — Он хорошо контролирует мотоцикл в воздухе. — За выебоны, — коротко отвечает директор «Gro-loud Games», протягивая женщине бокал. — Включи. Она послушно ставит на перемотку и нажимает на плей. Сокджин подходит ближе к большому экрану, вытягивает указательный палец. — Видишь? Вот здесь поставь на паузу. Видишь? — повторяет, с улыбкой поворачиваясь к собеседнице. — Нарушает правила безопасности. — Но он… — Да, Хёнджу, он контролирует мот, это четко видно, но по регламенту соревнований за такие вот фокусы минус десять очков, — прерывается, чтобы сделать глоток из своего бокала. — Это короткий прыжок, и он заканчивает сальто слишком низко. — В «MOTJ» разучились дрессировать ребят, — качает головой Ю Хёнджу, один из ведущих спонсоров «Gro-loud Games». — Думаешь, Намджун не специально взял его к себе под крыло? — хмыкнув, Сокджин сам выключает запись. — Мне вот кажется, он знал, с кем будет иметь дело. — Насколько это оправдано? — Видишь ли, Хён-и, — качнув головой, мужчина садится в кресло. — Чон Чонгук молод и глуп. У него, если верить сводкам, к двадцати годам большая программа выездов, фестивали и мотокросс, не говоря уже непосредственно о фристайле. Очевидно, на гребне самоуверенности его заносит не туда. Я думаю, это дело времени. Хёнджу манерно поджимает губы. — Если не расшибется. — Если не расшибется, — согласно кивает Сокджин. — Так что? Дашь мне добро? — Я должна обсудить это с мужем, — уклончиво отвечает женщина. По ее лицу, плоскому и красивому, совершенно ничего нельзя прочитать. — Сам понимаешь, все это — дорогое удовольствие. — Разумеется, — Сокджин согласно прикрывает глаза. Весь его вид излучает спокойствие, как будто не он просит о чем-то и ждет ответа, а сам оказывает услугу. — Из знакомства Чонгука с нашим мальчиком может получиться красивое шоу, зрителям понравится. Имей это ввиду. — Наш мальчик сейчас фаворит, — тягуче произносит женщина, чуть нахмурившись. — Пусть так и остаётся. — Но ему не помешает взбодриться, не так ли? — вкрадчиво и убедительно, как лиса, убеждающая ворону разжать клюв. Женщина медленно кивает, делает глоток из бокала, мысленно обдумывая детали. У нее нет повода сомневаться в предложении Сокджина, в конце концов, они работают вместе не первый день, и он никогда не подводил. Иногда его методы кажутся радикальными на первый взгляд, да и на второй, на самом деле… но в итоге он действительно делает красивое шоу. В мире мотофристайла заработать можно только так, рискуя и делая ставки, а еще постоянно подпаливая интерес толпы, которая за тем и пришла, чтобы видеть борьбу. Чтобы чувствовать себя в эпицентре адреналинового урагана, когда жизнью и здоровьем рискует кто-то другой. Ким Сокджин хорошо знает, что нужно дать людям, чтобы получить прибыль. Он хорошо умеет сводить, стравливать людей в жерле спортивной арены, чтобы толпа могла посмотреть, кто кого, при этом думая о принципах благородного спорта. Нет никаких принципов благородного спорта. Сокджин это знает, как знает и Чонгук, у которого за плечами дисквалификация из-за принятия допинга. Это всего лишь игра с большим кушем на кону, где все зависит от того, как ты расставишь фигуры. Как ты используешь материал, который имеешь, потому что на самом деле все это красиво только со стороны. Изнутри же — вымазанный бензином и мазутом механизм, который постоянно движется и перемалывает людей, которые в итоге не выдерживают этого давления. Внутри там кровь, пот и слезы, которыми нужно напиться и постараться не захлебнуться, пока спортсмены с благородными принципами вокруг совершают жесткие и грязные поступки, играют не честно, используют любые способы ради достижения цели. И эта игра стоит свеч для тех, кто ею живет. *** — Это плохая идея. — Господин Ким Намджун сказал, что это прописано у тебя в контракте. Там будут ведущие спонсоры, пресс-конференция… — Пусть уволит, — блефует Чонгук, но взгляд у него твердый. — Не будь врединой, Чон-Чон, — качает головой Чимин. — Я не хочу. — Капризный ребенок! — Да не пойду я! — упрямо и в очередной раз повторяет Чонгук, складывая руки на груди. — Это просто благотворительный фестиваль, — напирает Чимин и с равнодушным лицом вытаскивает из рукава последний козырь: — Там будут твои родители, — как будто это не очевидно. — Не пойду, — уже не так твердо, с толикой отчаяния произносит Чонгук. — Там будут мои родители. — Чон-Чон, — вздохнув, Чимин раскрывает руки, чуть склонив голову к плечу, словно приглашая. — Иди ко мне. Чонгук, вообще-то, вроде как сам по себе. Он — это тяжелая, зябкая бессонница, литры кофе и бодрящий душ тогда, когда у всех нормальных людей наступает утро. Он привык знать, что никто не видит той темной воды, в которую он иногда бывает погружен. Так что да, Чонгук, вроде как, одинокий волк или что-то вроде того. И он идет к Чимину. Потому что его обнимают тепло и по-семейному, прижимают к себе, а Чонгук себя таким маленьким чувствует, хотя и в росте значительно превосходит, и в весе. — Чонгук, — очень редко Чимин зовет друга полным именем. — Я понимаю, все понимаю… но в «MOTJ» не поймут, в ассоциации возникнут вопросы, поэтому — надо. Всего раз за сезон. Это не сложно. Это, правда, очень просто. Это ничего не будет ему стоить. Один раз за сезон. Один раз за сезон Чон Чонгук может увидеть своих родителей. Но лучше бы и этого не было. Он хотел бы, чтобы не было. Дело даже не в том, что он хотел бы быть более нужным или не нужным вовсе, дело не в сентиментальности или старых обидах, не в том, что он чувствует себя как-то по-особенному в их присутствии, потому что это не так. Он никак не чувствует себя в их присутствии. Не задыхается, не захлебывается, не ощущает себя неудачником или сплошным разочарованием, потому что они никогда не давали ему поводов так думать о себе. Не давали повода знать, что вообще что-то думают о нем. Иногда ему бывает страшно от того, насколько они друг другу чужие люди. Насколько они не семья. Насколько ему хочется крикнуть «эй, я здесь!», когда он стоит прямо напротив, и мама улыбается мило и немного виновато, потому что тоже понимает — парень перед ней чертовски на нее похож и чертовски от нее далек. Или вот папа, о котором у Чонгука нет ни одного детского воспоминания, ни хорошего, ни даже самого завалящего плохого, тоже улыбается в таких случаях каждый раз, придерживая маму под руку и смотря куда-то сквозь сына. Еще Чонгуку страшно от того, насколько ему самому со временем стали безразличны весь этот спектакль и игра в счастливую семью. Плевать, что они обманывают прессу, которой всегда были интересны дела бизнесмена Чона и его красивой жены, которая в молодости успела сняться в парочке не плохих дорам. Иногда Чонгуку бывает страшно от того, что раньше он пытался привлечь внимание родителей к себе всякими способами, а теперь готов на все, чтобы его избежать. Чтобы не пересекаться, не реагировать на выбеленные улыбки Чон Сохвы и дружеские похлопывания о плечу от Чон Сонгука. Но они все равно каждый раз посещают вечера, на которые приводят райдеров во имя благополучия спонсоров всея FMX, и Чонгук не может попросить их не приходить. Он вообще ни о чем не может их попросить. Не потому, что откажут, не потому, что согласятся, а потому, все это — фальсификация близости, которую нельзя сгущать красками дополнительно, нельзя пересекать четко очерченные границы, за которыми и личные просьбы, и разговоры по душам, и частые встречи или хотя бы звонки с вопросами о самочувствии — все это недоступно, заблокировано, вырезано и выброшено, как плохая опухоль. Чонгук не знает, какие у них были причины, чтобы так его от себя отстранить. Может, он был непослушным или неумелым ребенком, может, много плакал или требовал слишком много времени на себя. Может, не был похож на такого сына, которого они себе хотели. Так что да, Чонгук отучил себя выклянчивать у четы Чон внимание. Выработал рефлекс, который позволяет улыбаться в их присутствии такой же стеклянной улыбкой, при этом не чувствуя себя лишней деталью. Появилось осознание, что лишний не он — все трое лишние. Три неправильные частички одного пазла, две из которых можно соединить и получить какой-то результат, пусть картинка все равно получится неправильной. Чонгуку смешно от того, как нелепо выглядит этот пазл, если смотреть на него сверху. Например, с высоты кордовытрюк, во время которого райдер пропускает ноги через руки, цепляясь ими за траверсу или руль мотоцикла, и выгибает спину.. То, что Чонгук умеет лучше всего — делать опасные вещи с абсолютной уверенностью в том, что за него некому переживать. — Мама прислала костюм, — вздыхает Чонгук, отстраняясь. — Наверное, боялась, что пойду голым. Чимин в ответ только звонко смеется и, хлопнув Чона по плечу, проходит мимо него в сторону ванной. Чонгук остается стоять, опустив голову, с остатками глупой улыбки на губах после странной, нервной шутки. Чувствует, как виски становятся горячее, накаляются, как и шея, и ниже — ключицы, ребра, живот, ноги. Слишком горячо и слишком сухо. Не получается даже сглотнуть, и, хотя все это длится несколько секунд, он успевает испугаться. Он вообще имеет привычку бояться в такие моменты, как будто весь страх, который он мог бы испытывать по действительно серьезному поводу, копится где-то под кожей, может, даже глубже, но так, что Чонгук этого не чувствует. До определенного момента. А потом внезапно ощущает со всей силой на какие-то жалкие мгновения, чтобы тут же успокоиться. Словно по кончикам нервных окончаний проходит одна сплошная вибрирующая волна, от корней волос по хребту и сухожилиям к пяткам, тело вздрагивает, суставы становятся похожими на шарниры… и все проходит. Поначалу от неожиданности он падал. Несколько раз. Потом привык. Сейчас он только прикрывает глаза, медленно выдыхает и тянется к бутылке воды, потому что в горле пересохло. Делает несколько больших глотков, даже не давится, и подрагивающими пальцами завинчивает крышечку. — Ты в порядке? — Чимин возвращается из ванной с несколькими баночками и сумочками, которые раскладывает на кухонном столе. — Садись, посмотрю твою кожу, перед камерами нужно быть красивым. Ну а Чонгук… он человек простой, он садится носом к свету, прикрыв глаза, и отдает себя на волю божью. — Ну, не куксись, — мягко просит Чимин, укладывая ладошки на скулы райдера и чуть поглаживая большими пальцами. — Плевать на это, — мотнув головой, Чонгук прикрывает глаза и внезапно выглядит… смущенным? Чимин всегда хорошо чувствовал его эмоции и разбирал их на составляющие, но теперь и сам немного сбит с толку тем, как уязвимо выглядит его непробиваемый друг. — Есть что-то, чего я не знаю? Сначала Чонгук мнется в нерешительности, затем, мягко отстранив Чимина, выходит из комнаты. Хлопает дверью гардеробной, агрессивно и нервно что-то ищет, шурша свертками и пакетами, а Пак тем временем терпеливо ждет, прислонившись копчиком к краю стола и сложив руки на груди. — Вот, — возвращается, нервно шлепая по полу босыми ногами и, не глядя в глаза, протягивает другу брендовый пакет. — Что это… телефон? — Чимин не удерживается от иронично вскинутой брови, поскольку хорошо знает, что Чон не любитель менять технику без повода. — Что-то случилось с твоим? — Нет, на самом деле, — Чонгук сминает пальцами краешек домашней футболки и выглядит при этом как нашкодивший школьник перед директором. — На самом деле, я купил его для Тэхён-хёна. Как считаешь, он… — Что?! Чонгук терпеливо набирает в легкие побольше воздуха. — Я ку… — Я услышал, Чон-Чон, — Чимин цепляется свободной рукой за край стола, а пакет вытягивает перед собой. — Не нужно повторять. Я просто… Я удивлен, ладно? Я просто удивлен. Чонгук выглядит погрустневшим. Продолжает прятать глаза, покачивается с пятки на носок и дергает уголками губ, поджимая. — Считаешь, это слишком? — Нет, я просто… фух, — нервным движением откинув от глаз челку, Чимин натянуто улыбается. — Ты же понимаешь, что он не нищий? Он наверняка может позволить себе телефон, может, похуже, но я не думаю, что он будет рад, если ты так… — Я тоже не думаю. И это не для него, если уж на то пошло. Это для меня. Хочу поддерживать с ним связь, — о, Пак узнает эти интонации капризного ребенка. — Хочу ему звонить и писать, и чтобы отвечал. Что мне для этого сделать? Он говорит, что у него есть телефон, но не дает мне номер, почему нужно все так космически усложнять?! — райдер запальчиво вырывает пакет из рук Чимина, медленно выдыхает, стараясь на самом разгоне успокоить колотящееся сердце. — Ну вот, опять разволновался, — мягко улыбнувшись, Чимин делает шаг, накрывает ладонями запястья Чона, ловит взгляд, в котором открыто читает растерянное «почему он не хочет со мной дружить?» — Не говори мне, что не знал, что с этим человеком будет сложно. — Он просто запутался, — в слабой попыткой оправдать свою вспышку бормочет Чонгук. — И? — Что и? — И ты сможешь с этим мириться? Я имею ввиду, — голос Чимина звучит мягко и терпеливо. — Тебе нужен кто-то, кто очевидно и открыто окружит тебя вниманием. Тэхён… он буквально не такой человек. Как долго ты сможешь просить его позаботиться о тебе и ничего не получать взамен? — Долго, — упрямый взгляд из-под опущенных бровей. — Н-наверное… — Выбери кого-нибудь попроще. Найди себе друга или подружку из фанатов, оптимально. — Ты же его даже не знаешь, — слабая попытка оправдаться. — А вот с этой фразы обычно и начинается весь пиздец, — назидательно поднимает указательный палец Чимин. — Я все же это ему отдам, — Чонгук переводит взгляд на пакет, сжатый пальцами и потерявший форму. — Может, примет. — Попробуй. Я тогда проверю, если ли дома успокоительное, чтобы я поил тебя им в случае, если твой Тэхён-хён коцнет этот телефон об стену… Я бы так и поступил. *** Тактильный голод. Кажется, именно так это называется. То чувство, которое испытывает Чонгук, входя в затемненное пространство гаража, где никогда ничего не меняется, кроме хаотичного расположения вечно переставляемых вещей и раздражающе-мигающей лампочки. — Эй, дядь, ты где? — райдер щурится в темноту, не находя знакомого силуэта ни около верстака, ни за импровизированным столиком. — Спишь?.. Он подходит к матрасу, откидывает смятое одеяло, хмурится. Наверное, Тэхён куда-то уш… В ту же секунду Чонгук чувствует, как кто-то цепляет его за плечо и рывком оттягивает в сторону. — Не шарься у моей постели, раз уж вошел без разрешения, — довольно грубо произносит Тэхён, со звуковым сопровождением в виде позвякивания бутылок ставя на пол пакеты из магазина. — Прячешь сокровища под матрасом? — хмыкает Чонгук, потирая плечо. — Да, — в полумраке отросшие кудри Тэхёна тенями ложатся на лицо, скрывая лоб и глаза, лишая возможности понять его эмоции. Он похож на что-то от темной магии, что-то обманчиво-безразличное, но острое вблизи. — Ты разве не должен быть на тренировке сейчас? У Чонгука растерянный вид, который он умело маскирует, но все же, наверное, не до конца, потому что Тэхён присматривается, приближается, касаясь подбородка и заставляя приподнять лицо. — Что-то случилось? — Нет, — хрипло, почти виновато и откровенно неубедительно. — Не… Да. Раздражение слетает с Тэхёна в тот же миг, когда Чонгук, тихонько всхлипнув, делает шаг вперед и прислоняется лбом ко лбу. Ким кожей чувствует чужую дрожь, чувствует, как сильно этот потерянный мальчик хочет зажмуриться и заплакать, но ничего, кроме одного порывистого вдоха себе не позволяет, смиряя дрожь, уговаривая тело не подводить своего хозяина. Контролирует, сдерживается, кожей к коже едва касается, но Тэхён чувствует его дыхание на своем лице. Его теплое, тяжелое дыхание. — Я приехал, чтобы кое-что тебе отдать, а сейчас вот, — Чонгук чуть отстраняется, разводит руками. — Не хочу. Думаю, ты мне нагрубишь и выгонишь, я этого не хочу. — Чонгук, — Тэхён зовет его, отступающего, капитулирующего, тоже начавшего внезапно все космически усложнять. — Ты меня боишься? — Я просто помню твое условие. То, которое про односторонность. И я его нарушил. Ну то есть, я купил для тебя телефон. Потому что не могу постоянно тут ошиваться, и я… — «успеваю начать по тебе скучать» и «хочу быть ближе к тебе», которые Чонгук никогда не произнесет. — Хочу поддерживать связь. Можно? — Ты и так постоянно тут, — Тэхён перехватывает чужое смятение, не позволяет отстраниться — не удерживает физически, но продолжает смотреть глаза в глаза, успокаивающе улыбаясь. — Думал, я буду злиться? Напрасно, — он отворачивается, но только для того, чтобы выдвинуть ящик и, покопавшись там одной рукой, вытащить на свет божий старенький кнопочный телефон. — Вот, смотри, он у меня правда есть. Просто нужно его зарядить, и я дам тебе свой номер. А это, — кивает в строну пакета в руках Чонгука. — Надеюсь, это можно вернуть. — Зачем? Я купил его для тебя. — Если я его приму, он будет просто пылиться тут вместе со всем остальным, — пожимает плечами Тэхён. — Это бессмысленно, разве нет? — Я просто хочу, чтобы он у тебя был. Делай, что хочешь. — Хорошо, — коротко усмехнувшись, Тэхён протягивает руку и ерошит Чонгуку волосы, а у того от этого простого контакта снова кожу кипятком обдает от пяток до плеч. — Положи где-нибудь, мне все равно. Чонгук знает, что к Тэхёну нужен особый подход. Что они не будут гулять по городу, вести себя безумно в метро или на автобусных остановках (потому что Чонгук не брал бы с собой машину), выглядя при этом, как полные придурки, опьяненные юностью и свободой, очерченной границами благоразумия; они не будут разрисовывать стены граффити, выпивать в барах и слизывать потом соль и лаймовый сок с губ друг друга, не будут украдкой касаться ладоней друг друга или игриво и поддразнивая приобнимать на людях; они не будут делать все то, чем Чонгук занимался с девушками в школе и после выпуска. Чонгук знает, что Тэхён не девушка. У него на ладонях грубая, потемневшая кожа, и волосы жесткие, пушистые и непослушные, потому что он моет их дешевым мылом и кое-как; у него болезненный взгляд и дурная история за плечами, и Чонгуку неизвестно даже, как звали того парня, которого его хён когда-то любил; у него закрытый, колючий характер, и периодическую мягкость стоит относить к категории исключений, потому что случается это редко, обычно в моменты, когда Чонгук открыто демонстрирует свое неустойчивое эмоциональное состояние, и Тэхёну приходится сглаживать углы в силу возраста, выучки и гасящего темперамента. Чонгук знает, что его в спину сейчас толкает отчаянное, наказуемое в перспективе желание заглянуть за чужую маску, которая состоит из множества слоев и наощупь чувствуется раскалено-колючей. Чонгук целует Тэхёна именно так — отчаянно, нажимая своими губами на чужие, чувствуя удивленный вдох, чувствуя, что отстраняются, отворачиваются, но все равно напирая, придерживая за шею и вминаясь, прижимаясь. Не делая ничего больше одного слитного, длинного касания с открытыми глазами, которые считывают и впитывают страх с лица напротив. С озадаченного, утомленного лица, которое хочется покрыть мелкими поцелуями, но нельзя. Никак нельзя, но Чонгук пока еще не судит себя за несдержанность и импульсивность. Сейчас Чонгук вжимает в чужие губы обратно только что произнесенное «мне все равно», и вы не можете его осуждать. Чонгук целует Тэхёна именно так — в противоречие робости с напором, при этом настороженно, едва шевеля губами, чувствуя, как человек напротив оставил первый порыв к отступлению и теперь просто стоит недвижно, широко раскрыв глаза, потому что ни в каком из сценариев не ожидал, что их диалог совершенно о другом может закончиться так. Когда Чонгук отстраняется, взгляд Тэхёна выглядит потемневшим и остекленевшим. Сам он не выглядит ни разозленным, ни возмущенным. Но и безразличным теперь тоже не выглядит. Нельзя точно сказать, как долго он молчит. Может, секунду, может, минут пять, а может час. Чонгук не чувствует, что готов об этом пожалеть, просто тяжело дышит и ждет реакции. — З-зачем, — голос Тэхёна надламывается, ему приходится прочистить горло прежде, чем продолжить. Растерянно, с нотками замешательства и тревоги: — Зачем ты это сделал? — Хён, я… — Можешь сейчас меня оставить? — Что? — голос у Тэхёна такой тихий, что Чонгук вынужден переспросить. — Можешь уйти? Сейчас. Пожалуйста. — Не могу, — упрямо мотает головой, снова приближается, отчего Тэхёна буквально передергивает. — Эй, ты чего? Хён… Тэхён смиряет реакции тела и, перехватив Чонгука под локоть, тащит к выходу. Тот чувствует, как горит у старшего кожа, как пульсируют пальцы, и видит, как бьется на шее вздувшаяся жилка. — Нет, подожди, давай поговорим, — Чонгук упирается, хватается на чужие руки и чувствует только, как отталкивают. — Подожди, по… — На выход, Чон Чонгук, — голос старшего меняется, уязвимые интонации твердеют и становятся давящими, строгими. — Но мы… мы поговорим? Тэхён, мы же поговорим потом? — стоя на пороге, цепляясь за засов, вглядываясь в чужие глаза, теперь не просто потемневшие, а потухшие. — Прости, я не хотел… то есть хотел, но не так, не чтобы так, извини меня… Тэхён молча и с большей силой, чем требовалось для этого, пихает Чонгука в плечо, выталкивая за порог, и с лязгом захлопывает створку ворот. А потом отворачивается и несколько раз сжимает и разжимает пальцы. Этот мальчишка… Его хотелось ударить. Его хочется никогда больше не видеть. И никогда больше такого не испытывать. Это чувство, оно было тяжелее, чем с Богомом. И он хотел бы не сравнивать, но не получается. Тяжелое, мутное, тянущее на самое дно чувство. Все это не для Тэхёна. Для Тэхёна все это — опасная, запретная территория. Но этот мальчишка… Его хотелось.