Так идут к звёздам

Сухой блеск заляпанных фонарным светом улиц и приглушенное тиканье поворотников — все, что окружает, почти что обволакивает, принимает и притирается утомительными деталями на изломе ночи и нового дня. Чонгук не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько отстраненным, отделенным от всего окружающего мира и в то же время умиротворенным. Пальцы Чимина поглаживают по голове, перебирают волосы, а его запах настолько сильно ощущается в салоне автомобиля, что Чонгук чувствует себя в объятиях. — Напои его достаточным количеством воды и уложи спать, — советует Чимину незнакомый голос. — Ничего больше не давай. К полудню отойдет. — Понял. А ты?.. Вернешься в клуб? — Точно, малыш. Покопать для тебя там? — Если можно, — у Чимина мягкие ладони, Чонгук на них концентрируется и чувствует, что засыпает, не улавливая даже сути разговора. — Мне будет сложно ему помочь, если не узнаю, в чем дело. А он, глупый дурак, не расскажет ведь!.. — Ну, тише, тише. Не шуми. — Извини. — Это ведь он, тот мальчик, из-за которого ты вернулся в Сеул? Несколько секунд Чимин молчит. Затем осторожно соглашается. — Ты как, сам с ним справишься? — незнакомый голос приобретает оттенок участливой заинтересованности. — Конечно, — улыбается мягко Чимин. — Он безобидный. А ты… отцу привет передавай. Пожалуйста… — Как всегда, малыш, ты же знаешь. Мы все очень ждем тебя домой. Он ждет. — Я не могу его оставить, — упрямо качает головой младший Пак. — Точно не сейчас, — краем глаза подмечает, что машина уже заехала в чонгуков двор. — Ну я же не прошу оставаться! Просто появляйся иногда, и знай пожалуйста, что дома тебя тоже ждут. — Я… Я знаю. Спасибо. Чимин поднимает Чонгука в квартиру, раздевает и заталкивает в душ, где держит недолго под тёплыми струями, смывая пот, сигаретный дым и запах чужого резкого парфюма. Чонгук на ногах стоит с трудом, покачивается и на друга смотрит рассеянно и доверчиво, как разбуженный после дневного сна ребёнок. Чимин проводит друга в спальню, оставляет включённым тусклый ночник, накрывает одеялом, попутно касаясь чуть более горячего чем обычно лба. Губы у Чона сухие, он облизывает их в хрупкой полудреме, звонко причмокивая. — Чим-Чим, — осколками привычно уверенного тембра, приоткрыв глаза, но, очевидно, ничего перед собой не замечая, Чонгук цепляется за чужую руку в отчаянной попытке притянуть поближе. — М? — Чим-Чим, ты… — буквы собираются в слова с трудом, да и Чонгук не уверен, что хочет что-то сказать. Что ему нужно вообще что-то сейчас говорить. Ладонь у Чимина холодная, поэтому: — Ты замерз? Из-за меня? — Боже, Чонгук, — вздохнув, Чимин грубее, чем мог бы, отнимает свою руку из хватки чужих слабых пальцев. Поджимает губы, смотря сверху вниз. — Какой же ты гребаный ребенок. — О чем ты? Я не совсем по… — Просто поспи, ладно? Ты и так уже достаточно все усложнил. — Злишься? — опираясь на локти, Чон делает попытку приподняться на кровати. — Ты ведь мне потом… потом все объяснишь?.. — Ну конечно, — ладонь Чимина снова плавно проходится по лбу Чонгука, отводя от глаз влажную челку. — Объясню, расскажу, по полочкам разложу, тебе же, Чон мать твою Чонгук, десять лет, чтобы не понять, в какую блядскую жопу ты залез, стоило мне упустить тебя из виду! — Злишься, — тихо констатирует Чонгук, плюхаясь головой обратно на подушку и морщась от давления в висках. — Не злись, ладно? Я не хотел ничего плохого. — Балбес, — смягчившись, Чимин только цокает языком. — Не могу я на тебя злиться, ты же знаешь. Просто поспи сейчас. — Но я не хочу спать, — рассеянно моргает Чонгук. — Ага, не хочешь. Мне вот интересно, чем этот придурок Джеха тебя накормил?.. — Не кормил, — педантично поправляет Чонгук. — Коктейлем угостил. — Вот и я о том же, малыш Чон-Чон. Ни дня без приключений, — покачав головой и убедившись в том, что Чонгук действительно собирается засыпать, Чимин поправляет одеяло и бесшумно перетекает из спальни на кухню. Дверь оставляет приоткрытой, а свет частично включенным, следуя чужой привычке, точнее, оставшемуся страху спать в темноте. Усевшись задницей прямо на стол, достаёт из кармана чонгуков телефон. И нажимает сразу на незнакомый контакт, последний в списке вызовов. Спустя серию непродолжительных гудков на той стороне слышится незнакомый взволнованный голос: — Чонгук!.. — Не совсем. — О. Чтож… В таком случае я… — Кто вы и почему звонили на этот номер? — сухо спрашивает юноша, перебивая бессвязные реплики. — Пожалуй я не вовремя. Хорошего вечера. Чимин молча смотрит на погасший экран ещё секунду. Потом с легким раздражением фыркает. Он сдвигается, сползая со стола, и уже на ходу лезет в карман за уже своим телефоном. Чимин на секунду задерживает палец над кнопкой вызова. Уголки губ приподнимаются, делая выражение лица хитрым и хищным. — Ладно, — тихо говорит он. — Попробуем по-другому. И нажимает на вызов. Эта ночь и так должна была быть длинной, ведь так?

***

— …ин!.. Чимин, подвывая, с силой трет глаза и расфокусировано смотрит перед собой, не видя ничего, кроме белых пятен на черном фоне. Намджун придерживает его за плечи, помогая пережить легкий текила-суицид*, с беспокойством разглядывает лицо с покрасневшими глазами и покрасневшим от удара о стойку лбом. Неоновые вспышки пляшут на его коже, высекая влажные полные губы и драконий разрез густо накрашенных глаз, делая лицо похожим на сине-зеленую маску. Он не выпил слишком много, не достаточно для того, чтобы картинка перед глазами потеряла четкость, но достаточно, чтобы все вокруг перестало казаться реальным. — Чимин, — повторяет Ким, утирая сочащиеся из-под чиминовых век слезы. — Вставай, пойдем освежимся. — Я нормально! — упрямо восклицает Пак, жмурясь и пыхтя. — Нормально я, Намджун-ним. — Давай, давай, — Намджун настойчиво стягивает Чимина с барного стула, подталкивает сперва в сторону уборных, где помогает тщательно промыть глаза. Чимин хихикает и наваливается на стойку с умывальниками, трет пальчиками глаза и щеки в попытках взбодриться. Гулкие биты с основного зала просачиваются через коридор и сквозь прикрытую дверь уборных, и он инстинктивно покачивает бедрами в такт, не смотря ни в зеркало, ни на Намджуна, стоящего совсем рядом. Розовые волосы, мокрые и запутанные несколькими заходами на танцполе, липнут на лоб и глаза, закрывают обзор. — Хочешь подышать? — заботливо спрашивает Намджун, отводя прилипчивые пряди от лица Пака. Тот неловко кивает и согласно мычит. Цепляясь за чужие запястья, позволяет вывести себя на задний дворик через черный ход. Виснет на намджуновом плече, жадно втягивает прохладный, пахнущий сигаретным дымом и затхлостью переулка воздух. Там слышны голоса, доносящиеся с главного проспекта, отражения неоновых брызг и фонарного света на влажном асфальте и кирпичных стенах. Зябко и пусто, но Чимин дышит так жадно и с присвистом, словно перед ним, как минимум, море. — Получше? — Простите, — Чимин с чувством выдыхает алкогольные пары прямо Намджуну в лицо. Тот не отстраняется, напротив, на самый миллиметр подается вперед, смотрит внимательно и по-доброму. — За что ты просишь прощение? — Вы такой… такой вы, — цепляется пальцами за плечики чужого пиджака, сжимает дорогую гладкую ткань. — Выпить позвали, поговорить, а я нажрался в свинью… — Я рад, что ты можешь со мной расслабиться. — Больше не считаете меня раздражающим? — Я не… — Вы да. — Это было моим ошибочным мнением, — со вздохом произносит Намджун. — И я считаю себя обязанным за него извиниться. — Вы можете, — Чимин лукаво улыбается, смотрит влажным, совсем поплывшим взглядом и на ногах стоит только потому, что сам держится за чужой костюм, и его под пояс придерживает теплая ладонь. — Но мне это уже не важно. Намджун мягко улыбается, тыльной стороной свободной ладони проводит по чужой щеке, холодной после бодрящего умывания. — И никогда не было важно, — самодовольно добавляет Пак. — Я привык к осуждению. — Это заметно, Пак Чимин, — без сарказма и ироничного подтекста, просто и без прикрас, потому что Намджун действительно заметил. Как и очевидную беспринципность касательно многих вопросов, откровенную и почему-то привлекательную наглость, которая в таком своем виде не принята и оттого только более экзотична. — Бессовестность всегда заметно. — Годы тренировок, — Чимин весело усмехается. Не слышит в чужом голосе осуждения или порицания, потому трактует интонации и смыслы себе в плюс. — Я теперь в этом мастер, могу даже вас научить. — Научи меня так красить глаза, — возвращает усмешку Намджун. — Что? — быстрый вопрос звучит колко, когда Чимин вновь поднимает голову и смотрит Намджуну в глаза. Понимает медленно, а когда, наконец, доходит, меняет тон на шутливо-обиженный. — Вы это не серьезно. — Верно. Совсем не серьезно, — смиряет острые колючки чужого скептицизма, приглаживает топорщащиеся у Чимина на затылке волосы одним длинным, ласкающим касанием. — Тебе получше? Они стоят так близко, что дыхания смешиваются, у Чимина — кисло-лимонное, у Намджуна — колюче-ментоловое. Так близко, что видно поры и трещинки на губах. Слипшиеся ресницы Чимина и выступившая на висках у Намджуна испарина. — Да… да, наверное, — Чимин утыкается лбом в плечо Намджуна и медленно выдыхает. — Спать хочу. Намджун щурится, присматривается. Насколько этот мальчик пьян? Всякий ли раз он такой после нескольких шотов текилы суисайд?.. — Я тебя отвезу. — Домой? — спрашивает Чимин вкрадчивым шепотом, и в влажном полумраке пустой подворотни его глаза, кажется, не имеют радужки. — Вы же не знаете, где у меня дом. Давайте лучше… Пальцы Намджуна вплетаются в суховатые после многочисленных осветлений волосы Чимина, мягко перебирают. У Пака мурашки по коже и приятное томление в груди, смешанное с тяжелыми, мутными волнами непослушного под воздействием алкоголя сознания. Его ведет, сминает и размазывает. Он проходил через подобное не один десяток раз начиная со школьных лет, и отступает, должно быть, больше на рефлексах, нежели по собственному осмысленному желанию. Вернее, нежеланию, потому что плавный, скользящий и подозрительно твердый для пьяного человека шаг назад Чимин делает за мгновение до того, как мысль о поцелуе принимает в сознании Намджуна осмысленные очертания. — …п-прогуляемся? — голос у Пака позорно дает петуха, когда он, чтобы сохранить равновесие без помощи со стороны, прижимается лопатками к кирпичной стене у себя за спиной. — Тут до отеля *** не далеко, проводите меня туда, Намджун-ним. — Да, конечно, — у Кима и самого словно пелена с глаз спадает. Они возвращаются в клуб и проходят сквозь его пульсирующее нутро, выходя на оживленный даже в позднее время суток проспект. У Чимина перед глазами плывет и мигает разноцветными огнями неоновых вывесок, он цепляется за руку Намджуна, не испытывая ни стыда, ни неловкости от того, как это может выглядеть со стороны. В своем вульгарном наряде и с густо подведенными глазами он похож на подростка, и Намджун ловит множество осуждающих взглядов. Ему, откровенно говоря, на это плевать. Сейчас как никогда сильно ему хочется, чтобы на него так смотрели только потому, что причина — Чимин. Держащийся за него Чимин. Пьяный, беспомощный Чимин. Откровенный в своих порывах Чимин. Разрушенный. Потерявший контроль. Намджун ловит себя на мысли, что не хочет вести Чимина ни в какой отель. Он хочет уступить ему свою кровать, завернуть в одеяло и поставить на тумбочку рядом стакан воды с таблеткой на утро. — Чимин, — осторожно зовет, замедляя шаг. — М? — Пак неловко оборачивается, вопросительно приподнимает брови. — Я передумал, — от собственной решимости так плохо, что почти хорошо. Он не должен размышлять об этом так долго, черт возьми, он должен был просто сделать это с самого начала. — В каком смысле?.. — Ты… — ты невозможный, Пак Чимин, в тебе столько граней, которым я не в силах дать название, у зверя внутри тебя мягкая шерсть и острые когти, а еще я знаю, что ты вот-вот вгонишь мне их так глубоко под кожу, что потом уже будет не отцепить. — Может быть, ты переночуешь сегодня у меня?.. *** Так, ладно. На практике это сложнее, чем он себе представлял. На пол пути Чимина совсем разморило на заднем сидении намджунова автомобиля, и в квартиру его пришлось буквально нести на руках. Он с подсказки переступает через порог, цепляется за руки мужчины и углы мебели, которая встречается на пути. Намджун не успевает уследить — в полутьме звучит озорной смех и хруст стекла, — это Чимин, не рассчитав, скидывает с полки фоторамку и тут же падает следом на колени, слепо шаря по полу ладонями. Намджун дергает того за шиворот назад, хлопает ладонью по выключателю. Свет с непривычки слишком яркий, но Пак, проморгавшись, внимательно рассматривает снимок. — Это ты, — тыкает пальцем в широко улыбающегося Намджуна, ведет ногтем по бумаге вправо, где Кима за плечи и шею обнимает другой человек. — Это Юнги? Он совсем не изменился, — хихикнув, перемещает палец левее. — А это? Я его ви… нет лицо правда знакомое! Это… — Тэхён, — подсказывает Намджун, и Чимин приоткрывает губы, слегка удивленный, а потом лицо его озаряется пониманием. Тэхён. Блядский Тэхён. — Он изменился очень, — задумчиво и простодушно сообщает. Тэхён на фотографии моложе и ярче, улыбается мягко и смотрит прямо в камеру, и в одном только этом прямом, безыскусном взгляде вся его изнанка без тайн и ложных ходов. — Верно, — голос у Намджуна становится грустным. Он даже не ловит за хвост опасную мысль — откуда, черт возьми, бухому Чимину знать, как выглядит или выглядел Ким Тэхён?.. — Ну а это? Этого я не знаю, — его пальчик тыкается в грудь человеку, который стоит чуть в стороне. Вернее, так кажется потому, что он, в отличии от обнимающихся Намджуна, Тэхёна и Юнги, стоит в полушаге от них, спрятав руки в карманах райдерского костюма и чуть откинув голову. Коротко стриженные волосы кажутся жесткими, а улыбка — натянутой. — Это кто? — Ёнхван, — Намджун прокашливается, тон у него приглушенный. — Ким Ёнхван. Не важно, — опомнившись, словно стряхнув с себя нахлынувшие воспоминания, он поднимает Чимина с пола, подцепив подмышками, как ребенка. — Пойдем, ты устал. — Расскажи, — парень капризно дует губы. — Нечего. — Но я хочу послушать про Ёнхвана! Он красивый. — Верно, красивый. — Расскажи, — требовательно, с нажимом. — Старая, скучная и грустная история, — Намджун отвлекает, подталкивая Чимина в сторону спальни. — Завтра утром ты о ней даже не вспомнишь, лучше я расскажу тебе вместо нее другую сказку получше, чтобы ты быстрее уснул. Устроит? — Ты начни, а там посмотрим. — Договорились, — Намджун улыбается, смотря на то, как Чимин утомленно прячет зевок ладошкой и пытается сохранить во взгляде хотя бы частичку былого лукавства. — Давным-давно в одном королевстве жил мальчик по имени Принц, но на самом деле он был совсем не принцем, а самым обыкновенным мальчиком… На практике это сложнее, чем он себе представлял. Намджун считает себя плохим рассказчиком, но Чимин слушает с такой серьезностью, и глаза у него такие влажные, такие рассеянные… Это то, что в моменте действительно делает Намджуна слабее. Ему ничего не остается, кроме как принять этот факт и подтолкнуть своего ночного гостя к кровати. Намджун может поклясться, что никогда не представлял Чимина в своей постели. Не мыслил даже о том, каким маленьким он может смотреться в ее центре, когда подтянет колени к животу и обнимет пахнущую чужим шампунем подушку. Не предполагал, что в полумраке, на темных простынях Чимин в своих блядских шортах и колготках в крупную сетку будет выглядеть, как один целый гребаный кинк, даже когда тяжело сопит и пачкает слюнями постельное белье. Так, ладно. На практике это сложнее, чем он себе представлял. Решать, стоит ли его раздевать, потому что в тесных колготках и кожаных шортах может быть не комфортно спать и просыпаться. Решать, стоит ли взять вторую подушку и плед для того, чтобы по-джентльменски переночевать на диване, или же… Так, ладно. К Чимину тянет. И практике уйти от него в другую комнату сложнее, чем тихонько пристроиться на краешке собственной кровати, чтобы наблюдать за движением теней на светлой, уязвимой коже. У Чимина потекла тушь и скаталась подводка, он давно съел весь свой блеск с мягких губ, и Намджун не представляет себе даже в теории, как у него хватило ума считать это создание навязчивым и раздражающим. Так, ладно. Намджун выходит из спальни, прикрыв дверь, и только потом глухо стонет, прижав ладони к лицу. Можно было не уходить. Можно было остаться. Можно было наутро позволить Чимину самому сожалеть о том, что он так сильно напился и не смог сказать ни «да», ни «нет», даже когда речь шла о простом сне в пределах одной кровати. Можно было что угодно. Намджун выбрал диван.