Так идут к звёздам

Windows Down (Woo Hoo) — Big Time Rush утром на полной громкости раскалывает битами встроенные в панель колонки над кроватью Чонгука, отчего тот испуганно подпрыгивает на постели и скользит перепуганным и абсолютно сонным взглядом по комнате, натыкаясь на выронившего от неожиданности пульт Тэхёна. — И-, — Тэхён торопливо подбирает пульт и отлетевшую крышечку, судорожно и несколько раз тычет на красную кнопку, но музыка почему-то не выключается. — Извини… Чонгук, ошалело моргнув, мотает головой, стараясь проснуться не только физически после примерно четырех часов обрывочного сна. Протягивает руку за пультом, встряхивает и не глядя отключает панель. — Ничего, — бормочет, не сводя с Тэхёна плывущего, раздраженного ранним подъемом взгляда. — Ты что-то искал? — и тут же бросает быстрый взгляд в сторону тумбы, на которой его, Чонгука, блокнот и две сложенные стопкой тетради с клубком из расплющенных и рассеянных букв внутри. — Ты что-то… читал?.. — Нет, — торопливо отвечает старший. Глаза Чонгука на это недоверчиво сужаются, он наклоняет чуть голову вбок, следя неотрывно. — Не думал даже. На пульт случайно ладонью оперся, извини. А Чонгук, он ведь парень нервный, нестабильный. Порывисто поднимается, одним быстрым движением оттесняет Тэхёна в сторону, напирая. С неостывшей после сна кожей, взъерошенный, с горящими скулами, он возобновляет зрительный контакт, проглатывает расстояние между двумя лицами, сперва нависая, а потом попросту впечатываясь своими губами в чужие. Касание получается плотным, ничуть не нежным, скорее порывистым и с оттяжкой, словно он не поцеловал, а просто отпихнул человека таким образом. Точнее, подтолкнул. К кровати. — Чонгук? — Все в порядке, — успокаивает, уговаривает, но губы от губ не отлипают почти, припечатывая сухо с острой, кривой улыбкой. — Все хорошо. Шагай. — Чонгук, — повторяет Тэхён, зовет, уклоняется. Такой Чонгук, только после сна, разбуженный и раздраженный, потревоженный, выглядит совсем не как тот робкий и смущенный парень вчера. Вчера он дрожал от касаний, сегодня же потирается бедрами о чужие, заставляя себя буквально почувствовать. С голым торсом и чужими не сошедшими за ночь отметинами на шее, он реагирует на свое имя, как пёс. — Не так быстро. — Боишься, что тебя съем? — голос после сна просевший, ниже, чем обычно. — Я прав, мой хён боится меня? Но Тэхён не боится, и в чужую грудь ладонями упирается не поэтому. — Я думал, мы вчера все обсудили, — произносит растерянно, не отталкивая, но и не отвечая на такую грубую ласку. Чонгук коротко усмехается и отстраняется, не прерывая зрительного контакта. — Ничего я тебе не сделаю, хён, — и, качнув головой, уходит в ванную, щелчком запирая за собой дверь. Тэхён остается, низко склонив голову и не очень понимая, как себя, в сущности, вести с таким Чонгуком. Прошлым вечером они многое друг с другом прояснили, просто и по человечески поговорив, но при дневном свете неровные, колючие грани чужой сущности выступили более явно. О них можно порезаться. Они оба все еще могут порезаться друг о друга. Чужие страхи — темный лес, чужие мысли — грань, за которую не стоит заходить. Тэхён мельком смотрит на исписанные тетради, которые так охранял младший, и, одернув себя, выходит из спальни. Чонгук выходит из ванной комнаты примерно пол часа спустя и застает Тэхёна сидящим на барном стуле. — Ты… что делаешь? — с толикой удивления спрашивает Чонгук, промокая полотенцем влажные волосы. — Жду тебя, — очевидно же, ну. — Я хотел сделать нам завтрак, но… по правде, не знал, что тут у тебя… одним словом, что мне можно трогать, а что нет, — мнется, звучит неуверенно и уязвленно, и выглядит так инородно в своей потасканной одежде посреди чонгуковой кухни. Он растерян и сбит с толку утренним происшествием, а еще чувствует себя не на своем месте. — Господи, Тэхён, — когда Чонгук торопливо приближается. Тэхён инстинктивно подается назад и приподнимает плечи. Словно Чонгук мог бы… разозлиться? Ударить? Ни то ни другое Чонгук не делает. Даже ничего не говорит. Просто обнимает, прижимаясь влажной после душа кожей, зарываясь пальцами в чужие растрепанные волосы и носом утыкаясь в шею. И дышит, шумно и порывисто, как зверек, вдруг обнаруживший, что многие вещи на запах понимать легче. — Я дурак, — глухо в чужую шею, и кончиком носа водит по коже от уха до ключиц, ласкаясь. — Прости за это. Я дурак… Делай тут, что хочешь, а я дурак, боже… — Чонгук… Тэхён, отойдя от первого шока, осторожно кладет ладони на поясницу Чона, поглаживает, успокаивая. — Объяснишь? — Нечего объяснять, — немного отстраняется, только чтобы посмотреть в глаза. — Там просто… мои вещи, я испугался, что ты посмотришь и будешь во мне разочарован. Вот. Больше ничего… и ты, конечно, можешь. Я ведь не должен… что-то от тебя скрывать?.. — Успокойся, Гук-и, — медленно выдохнув, Тэхён прижимает теплое тело к себе крепче. — Я никуда не собирался лезть. Все, что ты мне дашь, я приму, помнишь? Вот и хорошо. Что бы там ни было, я не собирался настаивать, и обещаю не делать поспешных выводов, хорошо? Вздохнув, Чонгук осторожно кивает. — Хорошо. Вот и разобрались, — отстранившись, Тэхён улыбается. — Теперь подожди, я хочу тебя чем-нибудь покормить. Пожелания? — В холодильнике есть готовая еда, — Чонгук выглядит пристыженным и виноватым после своей странной, нелогичной вспышки. А Тэхён… он просто разогревает еду из контейнеров и раскладывает ее на столе, аккуратно и быстро, при этом ничего не говоря. Он… конечно, он ожидал, что им обоим будет непросто сразу понять и принять многие вещи, принять друг друга не просто в статусе друзей, но и… Вчера Тэхён Чонгука целовал. А потом Чонгук Тэхёна, пока, наконец, не уснул. Чонгук… он ведь нуждается в заботе и теплоте так сильно, что Тэхён, признаться, колебался поначалу — остался ли в нем такой запас? Что, если потребуется больше, чем он способен дать?.. Это было бы нечестно — давать человеку ложные надежды. Чонгук… он ведь совсем юный еще. Может, через какое-то время все это покажется ему поспешным и несерьезным. Может, они поторопились. Может, это никого из них не исцелит, напротив, сделает хуже. Но они… они ведь могут хотя бы попробовать?.. Когда они уже сидят за столом, молча копаясь в контейнерах с рисом и карри, экран телефона Чонгука загорается от уведомления. — Извини, это с работы, — отвечает он на вопросительный взгляд Тэхёна. — Секунду. — Конечно. На экране у Чонгука сообщение от неизвестного номера, и ему требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем речь. Потому что со вчерашнего дня словно вечность прошла. Но: «Спидвей. Следующая пятница. Адрес: ***. Ставку узнаешь на месте.» Но поднимает взгляд, улыбается Тэхёну. Тэхён мягко улыбается в ответ самыми уголками губ. От него не ускользает растерянность с нотками паники, которая на мгновение промелькнула в глазах младшего, но он решает не лезть с расспросами. Возможно, Чонгук расскажет сам, если сочтет нужным. Возможно, ему просто показалось. Да, возможно. Чонгук смахивает уведомление и кладет телефон экраном вниз. Он сам в это вписался. Сам. И даже не бесплатно — за деньги, очевидно, даже за большие. Это казалось бы шуткой и фарсом, если бы Чонгук косвенно не слышал о таких вещах еще в начале своей спортивной карьеры. Просто тогда это было очень далеко и никак его не касалось, теперь же он чувствует себя встревоженным. Потому что не знает, чего ожидать, и кто будет защищать его от второй дисквалификации в случае чего. Намджун? А станет ли? Родители? А станут ли? Чимин? А при чем тут он?.. — Ты побледнел, — тихо замечает Тэхён, отвлекая от размышлений. — Волнуюсь, — сперва правда, потом — ложь: — Третий этап на носу. Мы с Хоби-хёном должны постараться… — Конечно, вы постараетесь, — голос Тэхёна звучит мягко и успокаивающе. — Никто не прилагает усилий больше, чем ты. Никто не может быть хуже, чем ты, — вот, что слышит Чонгук. Никто не ведет себя глупее, чем ты. Никто не теряет контроль быстрее, чем ты. Ты, Чонгук. Это как ехать по трассе на полной скорости и чувствовать, как руль трясется и выскальзывает из рук. Осознавая, как просто разбиться, цепляться отчаянно и до судорог, испытывая страх перед еще не наступившей болью. Никто не прилагает усилий больше, чем ты, — Чонгук благодарен на эти слова, правда. Но он в них не верит. Не сегодня, не сейчас. Не сразу после того, как дал согласие на участие в нелегальном заезде. Не сразу после того, как осознал, что это может его утешить, если он снова проиграет официальный этап. Может, Намджун поторопился, вкладывая деньги в такого спортсмена. Может, Чонгук должен отказаться прежде, чем его затянет, как и многих других. Он не знает наверняка, но предполагает множество плохих исходов. И в любом из них Тэхён будет в нем разочарован.

***

— Чон-Чон? — Чимин взволнованно выглядывает в коридор, слыша звук открываемой двери. — Почему не спишь? — вместо приветствия спрашивает Чонгук, стягивая ботинки вместе с носками и шлепая босиком в сторону ванной, на ходу расстегивая ремень. — Время четыре. — Тебя ждал, — поджимая губы, Пак семенит следом, но порог ванной комнаты не переступает. Просто стоит за углом, слыша шум воды в душе и копошение, приглушенный стук крышки бельевой корзины. — Я же написал, что буду у Тэхёна, — повышает голос, чтобы другу было слышно сквозь шум воды. — Чон-и… понимаешь, я… ты только не злись, хорошо? Тишина. — Хорошо? — напряженно повторяет Чимин, теребя краешек своей домашней футболки. — Чимин, почему я должен? — В общем, ты поехал к Тэхёну и не взял машину, ну и бог бы с ней, я знаю, ты иногда пешком любишь, — вот он, словесный поток Пак Чимина, первого своего имени. — Я зарядник свой в «MOTJ» оставил, и вот твой хотел взять, а там твой телефон подключен был, ты, наверное, забыл… и я честно не собирался там ничего смотреть! Но там как раз Тэхён звонил… — вода в душе выключается. Слышно, с каким рывком Чонгук пихает в сторону дверцу душевой кабины, слышно шлепки его босых мокрых ступней. — И я ответил. На звонок. Вот. — То есть, — Чонгук показывается в дверном проеме совершенно мокрый, но совсем не злой. Скорее растерянный и… напуганный? — Ты с ним поговорил? — Д-да, — втягивает голову в плечи Чимин. — И сказал, что я поехал к нему? — взгляд прямой и зрачки словно подрагивают. — Я… — Чимин, — шумный вдох, медленный выдох. — Сказал или нет? — Сказал, к-кажется… — К-кажется? — сощурившись, Чонгук передразнивает интонацию Пака. — Кажется, Чимин?! Ты ведь обещ… айш, бля, боже, я должен был ожидать! Не обращая внимание на наготу и капающую с волос и кожи воду, отпихивает Чимина плечом, проходя в сторону спальни. Телефон на том же месте, где он его оставил, и помимо последнего принятого звонка от Тэхёна еще несколько пропущенных. И непрочитанное сообщение после. Вдох-выдох. Пробегает глазами по искаженному, расплавленному до волнообразного состояния предложению и нажимает на кнопку настроек, прося голосовой помощник озвучить текст. tа: Позвони, пожалуйста, как будешь дома, — звучит миролюбивым, но механическим женским голосом. Не может же Чонгук все Тэхёну рассказать. Не может же попросить его выбросить к чертовой бабушке кнопочный телефон и настроить для себя современный, подаренный Чонгуком, потому что у него функций больше и можно записывать голосовые и видео сообщения. Не признаваться же, что иногда это совсем не сложно, а иногда будь честным, почти всегда, даже одно предложение не можешь прочитать, да, Чон Чонгук?.. Как весело было бы Тэхёну, знай он, что наткнулся на отсталого парня, так ты думаешь, Чон Чонгук, правда? Конечно, ты так думаешь. Как еще тебе думать, когда это единственное, что ты слышал от ребят в школе, которые не могли не замечать, и бог бы с ними… ты слышал это от родителей, которые знали, что с такой особенностью таким отклонением ты никогда не унаследуешь их семейный бизнес в Пусане. Как весело было бы смотреть на смеющегося Тэхёна, до слез смеющегося Тэхёна, если бы он вдруг взглянул на ту кашу в твоих тетрадях, потому что у тебя, Чон Чонгук, даже почерк детский, да? Да, Чон Чонгук. Но он узнает, ты же знаешь. И посмеетесь тогда вместе, он над тобой, а ты — до слез. Вздохнув, блокирует смартфон и оборачивается к Чимину, который, краснея щеками, нервно мнется у двери. — Чон-Чон, извини… — Проехали, — достает из шкафа новое полотенце, обтирает уже немного подсохшую кожу и накидывает футболку. — Я же без всяких там… — Знаю, — снова вздыхает, подходит, одной рукой Чимина за плечи обнимает и к себе притягивает, носом ему в макушку утыкаясь. — Ничего. Все нормально, Чимин-и. — Не врешь? — Не вру. — И не поговоришь с ним? Волнуется же. — Не сейчас. Потом. Потом, когда остынет и немного подумает, чтобы не выглядеть перед хёном таким потерянным. Чтобы радовать его хоть чем-то, а не просто… ну, быть, как лишняя деталь, найденная случайно и не к месту. Чонгуку хочется научиться быть с Тэхёном рядом правильно. Не напирать, не давить, не расстраивать своими проблемами. Потом, когда остынет и сможет без дрожи и нервных дерганий быть с хёном тактильным, чтобы у того ладони и щеки горели от осознания собственных желаний. Чонгуку хочется научиться с Тэхёном быть откровеннее. Но не сейчас. Потом. — Чонгу, — Чимин чуть отстраняется, заглядывает райдеру в глаза. — Ты ведь не у родителей был и не просто гулял, — считывает по плавающей мимике, подрагивающим пальцам — после ночных прогулок Чонгук возвращается значительно позже и в подавляющем большинстве случаев абсолютно спокойным. А после визитов к родителям, напротив, абсолютно подавлен. — Я не давлю, пойми. Просто беспокоюсь за тебя. — Смешной ты, — хмыкнув, Чонгук наклоняется, быстро чмокает Чимина в линию роста волос на лбу и проходит мимо в сторону кухни. — Включи, пожалуйста, музыку, и иди за мной. Чимин пробегает взглядом по спальне Чона в поисках пультика, находит и настраивает динамики над кухонной панелью. Спустя меньше чем через секунду пространство заполняет размеренный мотив Nickelback — After the Rain, которая стояла очередной в плейлисте, а Чонгук, покачиваясь в такт, готовит кофе на двоих. Четыре утра после сложного дня — не лучшее время, чтобы строить из себя королеву драмы, решает он. В конечном итоге что делать, если то, что случилось, уже случилось, да, Чон Чонгук? Не осуждай меня. Пожалуйста, не осуждай, когда я ничего тебе не скажу. — Слушай, Чон-Чон, — после чашки вкусного кофе и нескольких шоколадных конфет Чимин понемногу проникается доверием к истории, что Чонгук действительно просто неудачно прогулялся. — Может, Тэхёна на днях пригласим? Я вас одних оставлю, а то в гараже ведь совсем не удоб… — Чимин, — предупреждающе и со слабым намеком на строгость. — Что Чимин? Ну что Чимин? — хмурясь, Пак придает голосу ворчливые интонации. — О тебе думаю, между прочим! О твоей личной жизни!.. — Чимин. — В конце концов, это твой дом и твой парень, и спальня твоя, и кровать, и… — Так стоп, — Чонгук выразительно поднимает брови и выставляет перед собой ладонь. Спохватившись, руку опускает. — Мне кажется, или ты пытаешься наставлять меня совсем не на путь истинный? — Нет, правда, — протянув ладонь через стол и коснувшись открытого запястья Чонгука, Чимин мягко улыбается. — Я ведь и правда обещал, что не буду мешать. — Не мешаешь, — тон у Чонгука серьезный. — Думаю, дело во мне. — Ты не, — сглотнув, Чимин взволнованно мечется взглядом по столешнице. — Не готов с ним?.. — «не готов с мужчиной?» не произносится, но имеется ввиду. Чонгук постукивает пальцами по столешнице, залпом опустошает свою третью кружку, чтобы к рассвету быть в форме после бессонной ночи. Кадык дергается, проезжается вверх-вниз — Чимин все еще смотрит, движение в его внимательном взгляде расшифровывается как нервное, а не простая физическая особенность. — Ты действительно хочешь это обсудить? — не ясно, что именно действует лучше — тон, с которым Чонгук это произносит, тихий и скованный, или его взгляд, который, напротив, глаза в глаза без единого блока. — Потому что если да, то я, скорее всего, тебе совру. Потому что это очень сложно… с ним сложно. — Поэтому от него бегать начал? — Чимин смотрит внимательно. — Не поэтому. То есть… Я от него не бегаю. Чимин фыркает и смотрит проницательно, почти покровительственно. — Между нами было… кое-что. Пару дней назад, — к Чонгуку возвращается былая нервозность, он ерзает на месте, мечется взглядом, и Чимин уже подумывает прекратить разговор. Но Чон продолжает. — Он такой… отзывчивый, но не в смысле… не в том самом смысле, про который ты подумал… — Чон-Чон, почему у меня такое ощущение, что ты что-то хочешь у меня спросить и ссышь в компот? Замирает, отклоняется, увеличивая расстояние через стол. Но зрительный контакт не разрывается, только натягивается. Чимин не подначивает и ждет ответа. Бедра. Ребра. Ключицы. Вода теплая, не ледяная. Но тело все равно тяжелеет, немеет. Чонгук поводит плечами, возвращая ощущение себя в пространстве. — Да нет, Чимин-и, — Чонгук мягко покачивает головой. — Я много думал. Сперва решил, что снова загнался по мелочам, решил взять себя в руки. Потом понял, что не мелочи это. Он ко мне весь, Чимин, он себя доверяет, жизнь свою искалеченную и все, что у него есть… А я — во мне ни капли настоящего, ни капли серьезного. Не спорь, считай, это я не с тобой говорю, а сам с собой. Нечего ему от меня ждать. — Тогда делай, как он. — В каком смысле? — На пять лет закройся в гараже, балбес, — выдается вместе с нелепой улыбкой, и Чонгук дергается, меняется в лице прежде, чем до него доходит, что это так Чимин пытается разрядить обстановку. — Не будь дураком, Чон-Чон, раз уж первый шаг в этих отношениях сам сделал. И прекрати себя принижать — он тебя видит, он тебя знает, он тебя принял. А ты его. Не тупи, ну. Знает? Знает?! — Чимин, а ты не заб… — Ой, иди нахуй, Чон Чонгук, если собираешься начать втирать мне про свою дислексию и поломанное детство, как будто меня там не было и я не знаю, как ты шпане задницы надирал за обидные прозвища, — разошедшийся Чимин, вскочив от воодушевления с места и размахивая руками, подходит к ящику с алкоголем. — Где то твое принятие себя, которое было в четырнадцать? — там, где в девятнадцать завалил общие экзамены, потому что отец посчитал непрестижным отдавать сына в специализированную школу. — Как в дораме еще сбеги от него на двадцать лет в Пусан и страдай под грустную музыку о несчастной любви! — Эй, ты вообще на чьей стороне? — притворно возмущается Чонгук, доставая для коньяка две чистые чайные кружки. — На стороне справедливости, — Пак назидательно поднимает указательный палец. — А ты воюешь сам с собой. А Тэхёну, кстати, может казаться, что с ним, но мы то знаем, какой ты у нас дурной, Чон Чонгук. Да, воюет. Да, дурной. Собирает волосы резинкой с запястья, разливает коньяк и заливает внутренние механизмы, перегревшиеся от нескольких дней работы в режиме нон-стоп. Может, Чонгук напьется и останется сегодня дома, досыпать невыспанное. Может, выпьет совсем немного и позже смоет нетрезвость холодным душем, а привыкшее к подобным ощущением тело этого даже не заметит. Но скорее всего все будет совсем по другому. — Чимин, я тут подумал, — Чонгук прокручивает кружку в руке. Пак, услышав свое имя, забавно приподнимает брови. Не дослушивает. — Прямо сейчас поедешь? Чонгук выглядит удивленно, потом ухмыляется. Конечно, у него, наверное, все на лице написано, когда снимает все блоки — а перед Чимином сейчас нет ни одного, ни барьеров, ни лжи, ни уж тем более самообмана. — Думаю, да, — мельком проверяет время — ближе к шести. Рассвет, и на улице, наверное, зябко после прошедшего ночью дождя. — А если спит? — Не разбужу, не волнуйся, — спальня-гардероб-коридор-полка с ключами, чтобы добраться без промедлений. Торопливо, словно до этого оттягивал и сдерживался, и вот сейчас пружина распрямилась. Тэхён скорее всего не спит. Ну а если спит, Чонгук дождется снаружи, когда внутри что-нибудь загремит, и только тогда постучит. Пока не решил, что скажет, но в первую очередь, наверное, извинится, что не перезвонил. Объяснит, почему пришлось соврать Чимину… хотя нет, не будет объяснять. Лучше просто извиниться, потому что иначе придется снова брехать про множество неинтересных хёну вещей, и ему это скоро наскучит. Лучше просто запутаться пальцами в волосах, носом уткнуться в шею и туда же прошептать, как сильно скучал. А ведь скучал. Сильно, черт возьми, скучал, уставший, измотанный, дурной. И это единственное, что он правда хочет и может сказать без риска оказаться лжецом. Так, фух. Вдох-выдох. Это же просто его Тэхён-хён. Он не будет злиться. Он будет разговаривать. И он не спит. Створка ворот приоткрыта, покачивается, и свет внутри горит. Чонгук тормозит у обочины, упирается лбом в руль и медленно дышит. Что, если у Тэхёна с шеи еще не сошел тот яркий след, который сам Чонгук и оставил? Что, если за два дня, что они не виделись, что-то произошло? Если Чонгук все… испортил?.. Так, фух. Там, внутри, тепло. Волосы у Тэхёна значительно короче, чем были два дня назад. Чонгук, замерев на пороге, прислоняется к створке плечом и смотрит. На Тэхёне растянутая футболка и голые ноги в резиновых тапках, он встал на два сложенных друг на друга ящика и с головой влез в вентиляционный отсек, свинтив решетку. Взгляд Чонгука плавно скользит по длинным ногам к бедрам, прикрытым лишь наполовину. Шумя и пыхтя Ким, вытаскивает из тайника коробку и, обернувшись, взглядом цепляет чужой силуэт. — Ох, — попытался коробку крепче к груди прижать, но, кажется, в настройках что-то сбилось, и он ее уронил. Несколько медалей, два кубка и множество некачественно напечатанных, поблекших фотографий плеснули по полу, одна из карточек скользнула прямо к ногам Чонгука. Вздрогнув от шума, он отшатнулся. — Подожди снаружи, — Тэхён спрыгивает, принимается торопливо собирать свое нехитрое богатство. Взгляд становится нервным, руки мелко дрожат, пока он сгребает в кучку фотокарточки, без жалости сгибая уголки, чтобы удобнее подцепить. — Чонгук, — видя, что его совсем не хотят слушать, только на фотографии и награды смотрят пораженно, неверяще как-то. — Выйди. Понял, не дурак. Нет ничего проще. Это же просто его Тэхён-хён. Он не будет злиться. Он будет разговаривать. Правда же?