Так идут к звёздам

Эта скорлупа, она ведь всегда у него была, верно? Отделяла от внешнего мира, когда он был напуган, когда прятал лицо и, самое важное — его выражение, чтобы никто не заподозрил в невинной растерянности или постыдном ребяческом любопытстве. Сложно резко взрослеть, когда организм к такому скачку совсем не готов. Но кто спросит, верно? Кому Чон Чонгук расскажет, когда он не то, что родительскую компанию унаследовать не готов в перспективе, но даже просто мелом на доске число написать не может прямо в классной комнате перед парой десятков удивленных ребят, которые не очень понимают, почему этот новенький парень так сильно нервничает. Он, по правде говоря, всегда умел за себя постоять, верно? Дети подобного склада дают отпор, когда оказываются загнанными в угол, даже если после чувствуют себя уничтоженными абсолютно. На самом деле, все, о чем он должен был беспокоиться, это чтобы на его лице не было никаких ссадин. Друзья, которые у него были уже потом, в старшей школе, уважали за стойкость и побаивались временами за излишнюю агрессивность — чего ждать от мальчишки, который своим неумением читать дает все поводы для насмешек, и при этом своим взглядом дает все поводы пойти прямо и сразу нахуй. Друзья, которые боятся, никогда не станут защищать. Но ему ведь и не нужна ничья защита, верно? Он никого ни о чем не просил. Но часто просили его, поначалу робко, потом смелее и понимая, что это не страх, это одолжение с его стороны, дань за отсутствие обидных прозвищ, потому что кулаки сбивать и запугивать лаем по углам со временем устаешь. Заплатить за обед в столовой, потому что кто-то забыл дома кошелек, или принести закуски, если после школы собирались посмотреть фильм компанией — не большая цена за место в школьном социуме, учитывая возможности семьи и льготы за колючий характер. Он никогда не отказывал, родители обеспечивали хорошими карманными, пожалуй, давали даже больше, чем он хотел или успевал тратить. Это совсем не сложная арифметика, когда точно знаешь, чего от тебя хотят. Когда дети становятся достаточно взрослыми для того, чтобы унижать открыто, в ход идут совсем другие приемы. Беда в том, что объект насмешек тоже становится взрослее, верно? Злее, агрессивнее. Учится улыбаться губами и скалить зубы одновременно. Учится выполнять домашние задания и проявлять активность на уроках так, чтобы ничем не отличаться от остальных. Чонгук никогда никому не расскажет, сколько ночей провел за вызубриванием текстов из учебника наизусть, прибегая к уловкам — в их элитной школе почти все материалы были в электронном доступе, а все, что есть в компьютере, голосовой помощник легко может озвучить. Ему приходилось выучивать упражнения на слух, а потом, в классной комнате перед парой десятков удивленных ребят, которые не очень понимают, почему этот новенький парень так сильно нервничает, делать вид, что буквы перед глазами не расплываются рябым пятном. — Если не сможешь быть таким, как все, будь лучше, — это мама. — Если не сможешь быть таким, как все, мне будет за тебя стыдно, — это отец. — Почему я не могу быть таким, как все? — это Чонгук, которому двенадцать-тринадцать-четырнадцать. — Никто не узнает, каким я могу быть, — это Чонгук, которому пятнадцать-шестнадцать-семнадцать. А потом: — Кто я такой?.. Эта его скорлупа из частичек высохшей кожи, порванных на тренировках мышц и лопнувших внешних поктовов, из перманентного желания показаться таким же, как все, при этом оставаясь убежденным в своей уникальности. Ни тепло, ни холодно, никак, пока вода поднимается до ноздрей и не остается ничего иного, кроме как научиться на долго задерживать дыхание. На большой глубине больше страшно, нежели темно или холодно. Но — темно и холодно тоже. Важно не совершить ошибку, позволив воздуху вырваться случайно из легких. Чонгук никогда не считал свои ошибки. Главное, чтобы их никто кроме него тоже не начал считать, это важно. Если считают, значит замечают. Если замечают, значит скорлупа дала трещину. Нет ничего хуже, чем быть перед кем-то полностью беззащитным, верно? Чонгуку это чувство знакомо. Поэтому, сидя на порожке около гаража, он несколько раз думает о том, чтобы уехать. Убежать. Но покорно ждет, потому что… ну куда от Тэхёна теперь убежишь, если только к нему и хочется, верно? Он приходит через несколько минут. Вздохнув, садится рядом, плечом к плечу. Чонгук от этого незначительного касания кожа к коже через одежду вздрагивает, ниже опускает голову. — Эти награды, — тон у Тэхёна виноватый. — Я хотел показать их тебе. Но потом решил выбросить вместе со всем остальным. — Хён, но почему?! — Чонгук, вскинувшись, смотрит расширившимися от переполняющих чувств глазами. Расслабленно пожав плечами, Тэхён протягивает руку, невесомо отводит выбившуюся из хвостика и упавшую на глаза челку Чонгука. Тот, вздрогнув, прикрывает глаза, тянется вслед за этим эфемерным касанием. Неловкость между ними исчезает в тот момент, когда Тэхён кладет на щеки Чонгука обе ладони, мягко поглаживая подушечками больших пальцев. В этом касании все и дальше больше о чувствах, которые и озвучивать нет необходимости. Все и так на поверхности. Чонгуку не нужно тонуть, чтобы понять, признать, испытать в ответ. И это для них обоих почему-то до странного головокружительно… ну, когда никто не считает чувства ошибкой, никто не ищет изъяны, которых, на самом деле, и не пересчитать. Но дело ведь совсем в другом. Прямо сейчас дело только в том, как бережно Тэхён касается, и как трепетно Чонгук ему отвечает. — Не знаю. Мне так захотелось. Ты хочешь посмотреть? — спрашивает заботливо, а Чонгуку кажется, что он, наверное, слишком многое в себе прятал. Беззащитности этой в нем скопилось целое море, которое выплескивается теперь по совершенно дурацкому поводу. Не из-за заданного вопроса, не из-за этого тонкого чувства абсолютной эмоциональной защищенности прямо сейчас, а просто… просто потому, что все скопившиеся переживания вдруг находят выход в моменте, когда его, кажется, искренне слушают. — Эй, ну ты чего?.. — Ничего, хён, — всхлип и мокрый нос, уткнувшийся в оголенную футболкой шею. — Извини, что не перезвонил, — и за кучу других вещей, которые мне сложно контролировать. Например, тембр голоса, дрожь непослушного тела, целый поток самых разных слабостей, которые тоже принимают и прощают. Эти больше чем привычки, эти слабости - трусость, жажду легких денег... Простят ли?.. Кожа у старшего привычно теплая, почти горячая. Чонгук к этому долго привыкал, поначалу думая, что у человека попросту жар. Но нет, Тэхён теплый сам по себе, кожа у него кипит, и от этого Чонгуку с его лопающимися от перепада температур нервными окончаниями совсем не легче дышать. А отстраниться не получается. Сквозь слои одежды они сплавляются и прилипают, а Чонгук, он ведь даже если бы мог сейчас не отстранился бы. Ему нужно все, что Тэхён может предложить. Все, что у него есть, чтобы показать свою заботу. Свою искренность. Можно быть опустевшим до самого дна, можно быть до сколотых краев наполненным мутной водой — это не притяжение противоположностей, не поиск взаимности в потоке иррациональной аддикции, не обман, не принятие желаемого за действительное, не демонстрация неистраченных чувств и эмоций в болезненном желании выдать заинтересованность за влюбленность. Сотни вариантов не, Чонгук продумывает каждый, в мыслях нервно выискивая подвох. С ним сложно, в большинстве случаев он выпускает шипы и в отношениях ограничивается физической близостью. С Тэхёном простого контакта было бы недостаточно. И никогда не будет достаточно только этого, пока есть еще сотни вещей, которые он может делать и делает, неосознанно и перманентно выискивая чонгуковы слепые и уязвимые точки. Это просто объятие. Настолько искреннее, что каждый грудью чувствует ритм чужого сердца. У Чонгука стремительный, у Тэхёна — словно через раз. — Твой друг очень милый, — судя по интонации, старший улыбается. — Чимин его зовут, — невнятное, приглушенное одеждой бормотание Чонгука звучит забавно — Тэхён по-доброму ухмыляется. — Да, он упомянул это несколько раз. — Боже, про… — Не извиняйся, — выдох Тэхёна обдает теплом кожу чужого виска, дыхание плавно съезжает за ухо, где губы тут же бережно касаются влажной от пота кожи. — Так что, пойдем внутрь? Мне кажется, ты тут снаружи немного замерз. — Нет, хён, не холодно, — Чонгук носом шмыгает тихонько, поднимаясь на ноги первым. Стыдясь своего порыва, обхватывает ладонями плечи, топчась на месте. — И я хочу посмотреть. Я не ответил, но посмотреть хочу. На твои награды. Пожалуйста. — Все это не то, чтобы интересно… — Разве здесь было так много места? — голос Чонгука звучит удивленно, когда он вслед за Тэхёном входит в гараж во второй раз. Ким расчистил значительную часть захламленного пространства, ликвидировал ненужные ящики вместе с содержимым, а нужные на время сдвинул к одной стене, чтобы протереть пол. Из-за долгого проветривания внутри оказывается довольно прохладно, но Тэхёну это совсем не мешает продолжать расхаживать в одной растянутой футболке. Чонгук с предельной заинтересованностью осматривается, словно видит это место впервые, но в итоге взгляд его неизбежно останавливается на худых смуглых ногах. — Вообще, это гараж Намджуна, — признается Тэхён, притягивая к себе ту самую коробку и усаживаясь на перестеленный матрас. Хлопает ладонью рядом с собой, подзывая Чонгука. — Точнее, он принадлежал ему поначалу. После… кхм, сейчас, — склонившись, копается в коробке, находит выцветшую, смазанную фотокарточку. — Вот, смотри. Такой у нас был состав до того, как директор нашей спортивной ассоциации утратил возможность финансировать своих спортсменов. Чонгук прищуривается, внимательно вглядывается в лица на фото. — Ты, Намджун, Юнги и, — заминается, приближается, пытаясь понять — не узнаёт или же не знает четвертого человека, стоящего немного в стороне. — И… — И Ёнхван, — подсказывает Тэхён, прикрывая глаза. Чонгук тут же переводит на него обеспокоенный взгляд, улавливая перемену в голосе. — Я рассказывал тебе про него, просто не называл имени. Мне казалось, если произнесу его при тебе, все сломается, — виновато пожимает плечами старший и отводит глаза. — Что сломается? — хрипло спрашивает Чонгук. — Все. И я в первую очередь. — Хён, я не очень понимаю, — качнув головой, Чонгук снова смотрит на фото, словно криво улыбающийся четвертый человек может помочь ему с выводами. — Я должен быть честным с тобой, верно? Чонгук не понимает, почему Тэхён сейчас на него смотрит так прямо и грустно, почему нервно дергает пальцы, почему выглядит рассеянным и уязвимым. — Ёнхван… он погиб, когда был немногим старше тебя, Чонгук, — сухо сглотнув, наконец поднимает взгляд. — Но все начало рушиться задолго до этого. Мне стоило рассказать тебе раньше… Мне, — вздрагивает от мягкого касания — Чонгук смело обхватывает его ладонь своими, сжимает слегка, как если бы «продолжай, я никуда все равно не уйду». — Я всегда знал, что не получу от него взаимности. Он не давал мне никаких ложных надежд, видел во мне донсена, друга, — нервный вдох, медленный выдох. — Хён… — Все хорошо уже, Гук-и, — берет себя в руки, мягко улыбается, чувствуя, как кожа руки от касания прохладных ладоней покрывается мурашками. — Это было очень давно. Я так долго это все хранил… Нельзя. Нельзя целовать того, у кого скорбь остывает на губах. Того, кто прощается с прошлым теперь уже с ясной головой, преисполненный уверенности в том, что все действительно осталось позади. Нельзя целовать того, кто делится частичкой застарелой боли, которая уже давно высохла — осталось лишь стряхнуть, чтобы осыпалась бессмысленной трухой. Она ничего больше не значит, Чонгук видит это в глазах своего хёна. Нельзя целовать того, кто в моменте этого совсем не ждет, потому что в переплетенных пальцах случайно может смяться ставшая никому не интересной фотография. — Ты не замена, не отдушина, не вариант, — это Тэхён, но не вслух, а одними только губами в осторожных касаниях к чужим, которые напирают, влажные и горячие. — Ты не он, совсем не он, но я так чертовски в тебя влюблен… Тэхён много всего хотел рассказать. Про себя, про Ёнхвана, про них всех. Поделиться, предостеречь. Но в итоге не сказал больше ничего. Показал награды, на которые Чонгук смотрел так восхищенно, словно своих у него нет, а потом, разомлев от касаний и осторожных чмоков, ощутил всю скопившуюся в теле усталость одной цельной волной. — Хочешь прилечь? — Тэхён сам ложится спиной на матрас, приглашающе разводит руки. — Пойдешь ко мне?.. Чонгук… он ведь из тех людей, которые плохо спят, особенно при посторонних. С этим у него с самого детства сложно, ни бессонные ночи зубрежки даром не прошли, ни острое, постоянное чувство уязвимости и неполноценности. А с Тэхёном не так. С Тэхёном тепло, мягко, уютно. Чонгук, засыпая, чувствует себя в безопасности. В отличии от Тэхёна, у которого датчики после телефонного разговора с Чимином буквально зашкаливают, вопят предупреждающей сиреной. Не в порядке. Не под контролем. Опасно. Опасно. Опасно.

/flashback/

На самом деле, Чимин колеблется не долго, прежде чем принять входящих звонок с чужого телефона. — Чонгук? — голос Тэхёна из динамика звучит неуверенно. — Нет, не Чонгук. — О, простите, я ошибся ном… — Нет, не ошибся, — Чимин приветливо улыбается, как если бы собеседник мог видеть его лицо. — Ким Тэхён, верно? Меня зовут Чимин, мы встречались совсем недавно, а еще я думаю наш Чон-Чон много тебе про меня рассказывал. Он буквально должен был, а если нет, я буду почти обижен или как минимум уязвлен! Тэхён предпринимает попытку вклиниться в словесный поток, но со вздохом бросает эту затею практически сразу, позволяя Чимину на линии самозабвенно болтать до тех пор, пока он… — Кстати, он до сих пор не доехал? …не сообщает о том, что Чонгук уже полтора часа как должен добраться до тэхёнова гаража. — Он собирался приехать? — Ким чувствует, как в горле становится сухо, в висках начинает гулко пульсировать от волнения. — Мне ничего не сказал, он, наверное… он может быть задержался в пробке?.. — глупо, глупо, глупо говорить о пробках в третьем часу утра. — Я так не думаю, — тон у Чимина становится аккуратным, вкрадчивым. — Я думаю, мы не узнаем, если не спросим. Некоторое время Тэхён молчит. Затем, грохотнув чем-то жестяным Чимину в ухо, произносит тихо: — Мне не стоит на него давить. — Конечно. Но узнать, куда он ходит по ночам, стоит, да? — Чимин, я правда… — Намджун, — торопливо перебивает, становясь серьезным. Тэхён чувствует эту перемену даже через телефонный разговор, замолкает, ожидая продолжения. — Я видел фотографии в доме Намджуна. Множество снимков, — в тот день, когда якобы напился до беспамятства — все для тебя и ради тебя, Чон Чонгук. — Ты с Ким Сокджином на них. Тэхён молчит, слушая тяжелое дыхание прервавшегося Чимина. Молчит, пронзенный внезапным осознанием — этот парень что-то важное хочет до него донести. — А еще Ким Сокджин ходит в «MOTJ», и Чонгук пропадает ночами, — продолжает сыпать фактами Чимин. — Тот Ким Сокджин, который человек Ю Хваджина. Тот Ким Сокджин, который… — Чимин, — у Тэхёна не голос — низкое шипение, напряженное, яркое на фоне резкой смены интонаций и полутонов. — Не продолжать? — невинно осведомляется. — Что ты знаешь об этом? — шумно вдохнув через нос, Тэхён сжимает пальцами корпус телефона и прикрывает глаза. — Столько же, сколько и ты, я полагаю. — Что все это значит? — У Намджуна спроси, — фыркает Чимин непринужденно. — Может, скажет. Нет. Нетнетнетнет. Нет. Во-первых, не скажет. Во-вторых, у Тэхёна есть все основания предполагать и паниковать, даже не зная ничего наверняка. — Намджун дал мне слово. Он обещал не работать так больше, — интонации плывут, голос меняется. Напуганный, растерянный, Тэхён скачет взглядом по предметам перед собой и ни за что не может зацепиться. — Мы должны с ним поговорить. С Чонгуком. Мы должны ему расск… — Нет. — Что?.. — Не должны, — качнув головой, как если бы Тэхён мог его видеть, Чимин одним грациозным движением зачесывает челку. — Чем меньше Чонгук узнает в итоге, тем лучше для него, — и непроизнесенное, но очевидное «тебе ли не знать, Ким Тэхён». — Потерпи. Может, я придумал лишнего. Может, все не так. Нельзя его спугнуть. — Как ты предлагаешь смотреть ему в глаза? — тихо спрашивает Тэхён, голос его звучит треснуто. — Что ты предлагаешь… Откуда ты вообще?.. — О, эти твои вопросы, Тэхён, — произносит Чимин укоризненно. — Разве тебе скрывать совсем-совсем нечего? Ким пристыженно замолкает. — Поговори с Намджуном, — продолжает младший. — А лучше приезжай в «MOTJ». — Я не… — Не можешь? Правда, Тэхён? — в тоне Чимина прослеживается ехидство. — А что можешь, запереть Чонгука в своем гараже, чтобы он не нажил себе снаружи проблем? Серьезных, на минуточку, проблем, боже! — Не перегибай, — сожаление в голосе старшего тут же сменяется тихой, но неприкрытой агрессией. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Значит, закончим на этом. Мы ведь поняли друг друга, Тэ-Тэ? — и снова Чимин звучит приветливо, мягко, как будто и не было никогда этого разговора. Тэхён вздыхает и повержено опускается на матрас. — Поняли.

/end of flashback/

От одного только вида Чонгука, вымотанного волнениями и мирно спящего прямо на неудобном гаражном матрасе, Тэхёну хочется навсегда стать кем-то другим. Но этого он сделать не может. Все, что он может, так это выбраться из своей скорлупы. И пусть условия за ее пределами сперва покажутся экстремальными, если это поможет сделать все проще, он готов. Может, на этот раз все удастся исправить. Может, это будет сложнее, чем кажется, а кажется, на минуточку, и так не просто. Может, он снова окажется побежденным. И в мире от этого ничего глобально не поменяется. Только вот если Тэхён не сделает ничего, вполне вероятно, в нем навсегда и с полным на то правом разочаруется один мирно спящий на неудобном матрасе Чонгук, от одного только вида которого Тэхёну хочется все в себе к чертям поменять. Чонгук уснул сразу после того, как голова коснулась подушки. Тэхёну оставалось только обнять, чтобы напряженное тело не вздрагивало в полусне. Успокаивающе поглаживая по голове, губами касаясь виска и согревая своим теплом, он думает о том, что все самое ценное, что у него есть, — на самом деле, просто все, что у него есть, — находится сейчас в его руках. Все, за что стоит себя снова сломать, потому что после последнего перелома сросся неправильно, криво, ущербно. После последнего перелома не было ни просвета, ни единого шанса на то, чтобы выбраться. Ни шанса, ни веры, ни желания. Но это — до. Все самое ценное, созданное из тревоги и горечи, из открытых ран и лопнувших жил, все самое сильное, самое Тэхёну родное. Чонгук, такой трогательно храбрый, отчаянный, безрассудный и стойкий, бесконечно добрый и светлый, человек-импульс, человек-вера. Может, это все так для одного только Тэхёна. Может, он идеализирует. Может, судит поспешно. Тот, с кем он может и будет говорить всегда откровенно, тот, кто первым подался навстречу вопреки страху быть отвергнутым, теперь одним только своим спящим, долгожданно-умиротворенным видом сводит с ума. Добрый, ласковый Чонгук. Что бы с тобой ни случилось… — Я рядом, — мягкими поцелуями от виска к подбородку, и объятья крепче, бережнее. — Рядом с тобой.