Так идут к звёздам

На часах около одиннадцати, когда Чонгук открывает глаза. Тэхёна в гараже нет, как и большей части пакетов и коробок, которые еще вчера он вытащил на середину. Та, которая с наградами и фотографиями, перебрана и отодвинута в дальний угол к вещам, которые еще предстоит расставить по местам. Пространства стало больше, больше воздуха и места для темноты, пока створка ворот прикрыта и лампочка не горит. Тяжелая голова, спутанные волосы и несвежее дыхание — хорош, что сказать. Обычно утро для Чонгука начинается совсем по-другому. Наощупь мажет ладонью по месту, куда вчера, кажется, кинул телефон. Перебирает пальцами по пыльному полу, натыкается на гладкий, холодный экран. Почти разрядился, но это не важно. Пихает смартфон в карман, медленно, с трудом принимает сидячее положение на продавленном матрасе — взять бы его и выбросить, заменив за что-то нормальное, или просто Тэхёна забрать в место по-комфортнее, — но Чонгук на эту зыбкую почву как не лез, так и не полезет. Тэхёну хорошо и так. На старом матрасе, в зябком полумраке, за пределами социума и цивилизации. Все, что Тэхён захотел рассказать, он рассказал. Чужие тайны бесценны сами по себе, ну а тайны Тэхёна для Чонгука — двойной джекпот, приз, к которому он и не притронулся бы никогда, если бы насильно в руки не вручили. Все, что Тэхён захотел в своем убежище на данный момент поменять, он поменял. Чонгук знает, какими хрупкими бывают люди внутри, даже когда кажется совсем наоборот, даже когда кажется, что они нараспашку раскрыты и обо всех своих шрамах рассказывают… Чонгук знает интуитивно, где пролегает граница, которую нельзя пересекать. Тэхён находится на улице около мусорных баков на другой стороне двора. Курит, задумчиво пожевывая фильтр. Чонгук смотрит издалека, замечая, как плавно он втягивает дым, чуть хмурясь, потому что горчит; как мотает головой, раскидывая непослушные, падающие на глаза даже после стрижки кудри; как, заведя руки за голову, потягивается, откинув голову и беззащитно выставив смуглую шею. На нем свободные штаны и растянутая в плечах футболка, тапки на босу ногу, а Чонгуку на улице даже в толстовке стоять холодно. Он возвращается, находит в ворохе вещей тэхёнову куртку и, сложив, прижимает к себе в твердом желании хотя бы просто накинуть на плечи владельцу. — Проснулся, — Тэхён швыряет бычок в контейнер и, ласково прищурившись, протягивает руку, чтобы пригладить сбившиеся чонгуковы волосы. — Замерзнешь же, хён, — тон укоряющий, а глаза совсем-совсем безоружные. Но Тэхёну не холодно. Просто липко от осознания того, что он, наконец, сделает. Прошлое его не держало. Прошлого вообще не существовало все это время, пока Тэхён был привязан к нему фантомными, выдуманными нитями. На прошлого Тэхёна никто не смотрел так доверчиво, самую малость боязливо и в порыве очевидной, органической откровенности, так, как смотрит сейчас Чонгук, этот совсем еще мальчишка, никем не приученный к заботе без поводов и условностей. Прошлый Тэхён хоронил свои страхи и амбиции по частям на пути от полного отрешения к принятию. Бунтовал уродливо, оплакивал отнятое, разрушенное, пережеванное и выплюнутое, и это, наверное, было больше на какой-то цирк похоже. Бродячий балаганчик, где все актеры старые, а грим крошится и отваливается — не смешно, скорее жутко и совсем не для детей. А Тэхён, кстати, не помнит, сколько лет он уже не ребенок. Когда вообще ему было позволено вести себя по детски?.. Не было такого. Не было такого в его персональной гонке на выживание, ведь пока для тех же Намджуна с Юнги спорт был по большей части развлечением и перевалочным пунктом в море бесчисленных вариантов и выборов с подушкой из семейной поддержки, для Тэхёна все было по-серьезному. Не было у него ни семьи, ни подушки, одна только собачья привычка подбиваться ко всем, кто погладит и приласкает. Прошлый Тэхён верил в перспективы и ездил старательно, и ставка у него только одна была — на победу. Прошлый Тэхён был живым и до зубовного скрежета способным удариться в нездоровый оптимизм даже при самых странных жизненных обстоятельствах. А потом вдруг все растерял — любовь к себе, к людям, к спорту. Все, что осталось, спрятал. На долгие годы, спрятал и защищал, накрыв животом, как дракон свое золото, вот только и ежу понятно, что никакой там нет ценности, кроме той, что подкожно на поражение в самом худшем из смыслов. Хранил, хранил… А сейчас вот выбросил. Потому что прошлое не держит. Прошлого вообще не существует. Того Тэхёна не существует, того Юнги и того Намджуна тоже, а вот Ёнхвана не существует в принципе. Только образ, и Тэхён, на самом деле, даже если очень постарается голос его не вспомнит. Только интонации, дрожащие на высоких октавах, когда он в истеричной ярости рычал Тэхёну в лицо: — Идиот! — и за руки хватал, сжимал, пытался уберечь. Напрасно. Тэхёна не нужно было спасать. Сам бы спасался, в самом деле! Потому что если по честному, закон «каждый сам за себя» существует не просто так, а для того, чтобы после глупой и случайной смерти тот, кого должны были защитить, не хоронил себя живого рядом с мертвым другом. Рядом с поломанным другом. Рядом с любимым другом. — Отстань, хён, — зато свой голос Тэхён хорошо помнит. Строгий, ожидающий, бреющий. Не такой, как обычно, потому что адреналин кипит и бьет по хребту в голову — осторожно, взрывоопасно. В свои двадцать шесть Тэхён не был ни нервным, ни вспыльчивым, просто неспокойным ввиду постоянно скрываемых чувств и эмоций, которые мариновались под кожей до состояния перегнившего раздражения. — Не лезь. Не лезь ко мне, Ёнхван-хён. Оставь меня, Ёнхван-хён. Уйди с дороги, Ёнхван-хён. Агрессивно, с легким налетом предостережения. Так, как, Тэхён уверен, никогда не смог бы заговорить с Чонгуком. Потому что игра сменилась, а карты все те же. Обстоятельства, декорации, лица — только Тэхён совсем теперь не тот, не прошлый, потому что мертвецы не восстают из могил, потому что за все эти годы он в себе, наверное, все нервные окончания подчистую раздавил, проживая один и тот же день на протяжении многих, многих, многих… Хватит, Ёнхван-хён. Достаточно, Ёнхван-хён. Видеть тебя не хочу, Ёнхван-хён. Где ты был, когда я звал тебя на помощь, м, Ёнхван-хён?.. — Хён? Не нужно меня спасать, Ёнхван-хён. Себя спасай. — Хён! Чонгук смотрит с беспокойством на Тэхёна, который, замерев, неотрывно смотрит в одну точку. — М? — встряхнувшись, медленно моргает. — Все в порядке? — младший выглядит взволнованным и напряженным. Губы поджаты, брови чуть нахмурены. — Ты в порядке? — повторяет с нажимом, словно первый вопрос не факт, что услышали, и его на всякий случай стоит повторить. — В порядке, Гук-и, — у Тэхёна в груди чувства смешались до состояния одного, странного, распирающего и приятного. Как будто наконец что-то важное для себя понял. Или вспомнил. — Задумался просто. У Чонгука волосы после сна в душном пространстве слиплись, сбились, от влажности и данью природной структуре скользят по основанию шеи и вискам смоляными змеями. Тэхёну в этом зрелище видится что-то грациозное и грандиозное, почти языческое. Он никогда не думал, что такие мысли у него вызовет просто чья-то портретная зона, и это, наверное, почти клиника. Чонгук, он ведь ничем от других не отличается. Из той же плоти, той же крови, волосы у него просто волнистые и темные, как у подавляющего большинства корейцев, и кожа эта его, которая чуть светлее тэхёновой, ухоженная стараниями Чимина, это просто обыкновенная человеческая кожа. Тогда почему… Почему, стоит Тэхёну сместить фокус, он так, черт возьми, сильно зацикливается каждый раз, словно в одной из прошлых жизней эти волосы и эта кожа были последними, что он видел? Словно в одной из прошлых жизней Тэхён Чонгука мучительно любил, и это совсем не то, что он привык ощущать, привязываясь к людям. Привязывая себя к людям. Нет, тут другое. Тэхёну есть с чем сравнить, и, наверное, он впервые этому рад. Иначе мог и не понять. Потому что так у глупых людей получается — подолгу не замечают, а потом становится слишком поздно обладать и принадлежать. Обладать и принадлежать… Руками чувствовать чужое тепло и бережно собирать ладонями, млея, растекаясь освобожденными мольбами и эмоциями, хрупкими, но никогда не постыдными чувствами даже для такого человека, как Ким Тэхён, которому тридцать два и который абсолютно, от пяток до корней волос невинен. Потому что такой человек, как Чон Чонгук, которому двадцать два, может и хочет эти хрупкие чувства поровну разделить. Обладать и принадлежать. Отдаваясь, принимая, любуясь, приближаясь, размыкая губы с тем чувством, что именно Чонгука, а никакие не старые тряпки и фотографии, нужно было тащить в свою пещеру, прятать и защищать, накрыв животом, как дракон свое золото. В первую очередь по причине потребности, во вторую — потому что позволили. Подпустили. Доверились так же, как доверился Тэхён, отчаянно и заполошно, словно в одной из прошлых жизней все между ними было априори очевидно и предрешено. Словно Тэхён Чонгука уже когда-то любил и теперь знает, что это не должно быть опасно, не должно быть больно. И все эти мысли лишь для того, чтобы, стоит Чонгуку робко спросить… — О чем? — о чем ты задумался настолько, что не сразу понял, что я тебя зову, хён? …у Тэхёна был готовый ответ. — О том, какой ты, — протянув руки, обхватывает голову Чонгука, большими пальцами ведет от висков к подбородку, мягко очерчивая. — Красивый. За что ты мне такой достался?.. — Ты что, хён, — отвечает смущенной улыбкой Чонгук. — Ты ве… — Тш, знаю, — Тэхён мягко касается чужого лба губами и тут же отстраняется. — Я, кажется, в тебя влюблен, Чон Чонгук. Представляешь? Чонгук сперва медленно моргает, не осознавая… а потом задыхается, захлебывается пониманием. Давится простой мыслью, что этих, по сути, самых важных слов они друг другу так и не сказали. — Тэхён. — Знаю, знаю, — и голову опускает, безоружный. — Можешь сейчас ничего не говорить. Просто чтобы ты знал. Не может. Хоть что-нибудь скажи, Чон Чонгук, он же, твой хён, до сих пор помнит, как его признания оставляли без ответа. — Мне нужно кое с чем разобраться, — шепотом признается Чонгук. — Это важно. — Да, я по… — Нет, погоди. Дослушай, — короткий шаг навстречу, и Чонгук сам перехватывает ладони Тэхёна, сжимает чуть пальцами, как если бы «видишь, я здесь». — Я пытаюсь… хён, я пытаюсь взять ответственность. Чтобы мои слова не звучали наивно, я же, — запнувшись, натыкается на ответный взгляд, открытый и мягкий. — Я хочу с тобой по настоящему, Ким Тэхён. И хочу быть честным — моя семья никогда не воспримет все это всерьез, как не воспринимает всерьез меня. Это сложно, они… консервативные. И богатые. Но это… понимаешь, мне стоит… говорить прямо, верно? Не сразу Тэхён понимает, что Чонгук ждет ответа. — Конечно. — Я не хочу зависеть от них, совсем, понимаешь? В том смысле, что это не тот случай, когда… когда мама принимает тебя любым, а папа учит и поддерживает. Совсем не тот случай. Понимаешь? — Понимаю, — не понимает. Но сейчас с Чонгуком лучше всего соглашаться. — Я смогу пойти и сказать, что полюбил мужчину, только когда ничего не буду им должен. Понимаешь, хён? — без особой надежды, тихо уточняет Чонгук. — Понимаю, — не понимает. Точнее, просто не представляет, какого это — иметь семью, но не ощущать себя ее неотделимой частью. — Иди ко мне. — Хён… — Тш, сказал же, — мягко улыбаясь, Тэхён утягивает Чонгука обратно в гараж, потому что полдень и люди могут не понять. И там уже мягко целует в щеки и нос, в лоб и губы, воспаленные постоянными покусываниями, влажные и горячие. — Я подожду, пока ты будешь готов. Слышишь, малыш? — осторожный кивок в ответ на все такие же осторожные, бережные касания. — Я тебя не тороплю. Все это будет сложным, только если мы между собой не договоримся. А мы ведь договоримся, Чонгук. Ты ведь… — пожалуйстапожалуйстапожалуйста, пусть Чимин окажется не прав, и у тебя от меня не будет никаких опасных секретов. — Мне доверяешь? — Конечно, хён, — быстро и без раздумий отвечает Чонгук. Сейчас о ночные заездах и контракте с Хванджином он даже не вспоминает, все это кажется таким далеким и никак не связанным с ситуацией… — Кому, если не тебе. — Хорошо. Если ему нужно время, Тэхён согласен подождать. Если он не готов… Но нет, он сам назвал совсем другую причину. Значит, не нужно додумывать лишнего, замыкаться, зацикливаться — Тэхён и так слишком уж с этим затянул, по правде говоря. Он думал, его не за что любить. Думал, никто не захочет его, такого поломанного, опустошенного, отяжелевшего под гнетом иссохших воспоминаний, себе. Оказалось, любить можно как раз таки вопреки, оказалось, в чужих головах столько демонов и чертей может быть, что не выдохнуть, не вдохнуть. И это все отходит на второй план, когда спустя, черт возьми, годы, наконец хоть что-то чувствуешь. А ведь существуют сотни причин, по которым они не должны были друг другу доверять. Сотни вариантов и вероятностей, по которым они и не встретились бы даже. Чонгук, он ведь беспечный по природе своей, и обычно осторожность его специальная, наигранная, искусственно выученная словно по учебнику, как и многие другие качества, которыми он не обладает от рождения, но хотел бы обладать в принципе. Прежде Тэхёну не доводилось так хорошо понимать чужого человека, но он все же надеется, что его в ответ понимают точно так же. И ведь понимают. Чонгук понимает. Тэхёну иногда кажется, что он Чонгука выдумал. Если бы не Намджун, с которым они о нем не раз разговаривали, Тэхён бы этого всерьез боялся — проснуться и понять однажды, как герой какой-то дорамы, что все вокруг было сном или дурной игрой заскучавшего воображение. Что вот сегодня Чонгук есть, а завтра его не будет. Заберут. Отнимут. Исчезнет. Но нет, вот он, рядом, его можно коснуться, прижать к себе, с ним можно разговаривать подолгу обо всем и ни о чем, слушать его истории — Чонгук, он ведь, оказывается, болтливый, когда его слушают. Когда смотрят внимательно, всем своим видом показывая, что интересно действительно, а не просто из вежливости. Прошлый Тэхён, наверное, тоже слушал бы просто из вежливости, не научившись ценить такую искренность, непривычно потаенную, робкую, нераскрытую. Может, в прошлом с Тэхёном специально случилось много плохого, чтобы сейчас он смог Чонгука понять. Может, именно Тэхён в той их одной из прошлых жизней был тем, кто как-то провинился, и поэтому в этой потратил дольше времени на перерождение. Может, правда выдумал. Заберут… Отнимут… Исчезнет… Значит, нужно держать крепче. Значит, нужно послушать Чимина, кем бы он, черт возьми, ни был.