Так идут к звёздам

Чонгук перманентно боится очень немногих вещей. Его, на самом деле, за броней из годами тщательно взращенной отрешенности, не так-то просто достать или хотя бы задеть извне. Он не боится думать о проигранных боях, о тех из своих сражений с самим собой, когда наружу показывались худшие из его пороков, за которые с детства порицали самые родные люди. По правде говоря, это почти даже смешно — вся суть не в том, насколько он плох, глуп или бездарен, когда приходит ощущение, что общество всегда будет настроено снисходительно к таким, как он. Дефектным, смешным, нелепым. Особенным. Чонгук не боится ни осуждения, ни порицания. Лишь того, что однажды тяжесть ответственности за выбранный путь наконец дотянет его до самого дна. Чонгук, он ведь, на самом деле, смелее, чем кажется. И честнее с самим собой, чем многие из совершенно обыкновенных людей, которых ему приходилось встречать на своем пути. Честность, она ведь ничего ему не стоила, когда подтверждение своей дефектности он видел каждый раз в смазанном клубке чернил на месте любого целостного текста. Чонгук, он ведь действительно в этой своей дефектной жизни хочет только одного — ни от кого уже, пожалуйста, не зависеть. И это, на самом деле, стоит уже куда дороже, чем неловкая и затянувшаяся борьба с самим собой. У Тэхёна влажные, теплые губы. Они скользят по коже плавно и плавко, мягко впечатываясь, немного царапая засохшими корочками, смещаясь вниз по подбородку к шее, а оттуда — к ключицам. И ниже, ниженижениже, медленно, постепенно. Шея. Плечи. Ребра. И в обратном порядке. Тело обдает волной крутого кипятка, в котором Чонгук почти задыхается, погружаясь все глубже, совсем немного паникуя и слабо пытаясь отвечать занемевшими губами. Копируя чужие движения и цепляя губами островки тэхёновой кожи, не скрытые футболкой, выдыхает заполошно и порывисто, такой беспомощный и ведомый, сам на себя не похожий. Чонгук, он ведь не невинный мальчик. Его касались, его целовали, любили по всякому. Искушенный, умеющий вежливо вести себя в постели и привыкший к тому, что с ним себя ведут совсем по другому. Берут, а не дают. Просят, а не заклинают. Ребра. Плечи. Шея. И все по новой. У Тэхёна ладони широкие и теплые, и от того, как он просто ведет ими по бокам своего не невинного мальчика, того подкидывает и выгибает. Слишком остро, слишком ярко чувствуется на контрасте с тем, к чему Чонгук, вообще-то, привык. У Чонгука закрыты глаза, но он чувствует улыбку Тэхёна кожей своего поджавшегося живота, когда тот позволяет себе вольность спуститься почти до плотной резинки домашних штанов. А потом снова подняться наверх. Спросите Тэхёна, и он не ответит, на самом деле, откуда в нем столько смелости. Откуда взялся этот отчаянный, переполненный их общим откровением тактильный порыв, где они сплелись воспаленными нервами и пульсирующими мыслями сперва на чонгуковом диване, и после — в ворохе его одеял и подушек. Тэхёну оставалось лишь спросить. Чонгуку не нужно было даже отвечать. Вслух. Когда старший пришел к нему пол часа назад и застал за просмотром рабочих стратегий, то совсем не ожидал, что его сперва обнимут, а потом с мягкой настойчивостью уложат на лопатки. Тэхён касается осторожно и ни на секунду не забывая о том, что у Чонгука много запретных участков, как, например, сверхчувствительные ладони или внутренние стороны бедер. Там кожа всегда горит, и любой контакт кожа к коже может быть неприятен. Не всегда, но в большинстве случаев, когда Чонгук напряжен или взволнован. Тэхён это учитывает и обходит, едва цепляя пальцами границы между можно и нельзя. И непонятно, что именно он делает — делится нежностью, или же заменяет одни воспоминания другими. Потому что когда старший пришел к нему пол часа назад и застал за просмотром рабочих стратегий, Чонгук против собственного желания вспомнил почему-то о мятных волосах Джехи, и его лукавую усмешку, и подлитое в напиток колдовское зелье. Все перемешивалось. Все менялось на глазах, сплавляясь и перетекая из формы в форму — он не мог это больше контролировать, и от этого было странно. Его хён больше не был пленником, он никогда не был пленником, но что, если Чонгука именно это в нем и заинтересовало?.. Что, если от такого Тэхёна, строгого и опытного, он не сможет долго прятать следы? Шея. Топкие болота, оголенные полости чужих бездонных глаз — Чонгук тонет, он тонет так медленно и безнадежно… Плечи. Ему не стоит думать о глупостях. Рёбра. Как же он сможет довериться, если сам доверия не достоин?.. У Чонгука на теле много шрамов и темных отметин. Несколько крупных, уже пожелтевших гематом на бедрах — следы недавних падений. Швы, переломы, свежие царапины на ногах ниже линии тренировочных шорт, когда он пренебрегал формой из-за неудобства во время простых тренировок. Чонгук и правда себя совсем не жалеет. Тэхёну все это знакомо, хотя он думал, что обо всем забыл. Думал, что хочет забыть, и малейшее упоминание мотоспорта вызывало в нем волну раздражения вперемешку со злобой и обидой. Потому что все это он хранил в себе слишком долго, не выплескивая и никак не справляясь, просто отмалчиваясь в своей захламленной тюрьме, надеясь, что когда-нибудь наступит забвение. Не наступило. Но ему почему-то совсем не жаль. — Хё-он, — Чонгук под ним задыхается, целует слепо, губами по коже мажет, как выпрашивающий ласку зверек. Дыхание тяжелое и кожа под одеждой горит так, как горела когда-то и у Тэхёна, когда Ёнхван на него просто смотрел. Тогда, в двадцать, Тэхёну достаточно было лишь взгляда, чтобы распалиться. В тридцать один ему нужно больше времени и… Касания. В его тридцать один ему до дрожи хочется, чтобы все было так терпко, медленно, растянуто во временной плоскости до знака бесконечности, чтобы точно знать, что не оттолкнут, не откажутся, не переведут все в шутку. Чтобы мягким движением вперед, на проверку — пах паху, вдох к выдоху и наоборот, чтобы ни одного немого вопроса во взгляде не оставить без ответа. — Тише, тише, — осадив Чонгука мягким поцелуем в самый уголок закушенной губы, Тэхён проводит ладонью одним слитным движением от лба до основания шеи младшего, стирая пот и ероша взмокшие волосы. — Спокойно, Чонгук. А Чонгук уже не может спокойно. Двигается хаотично и с напором, бедра подкидывает и смотрит из-под слипшихся, влажных ресниц так невозможно тягуче, что выдержать невозможно. — Тэхён, мы можем… — не договаривает, громко сглатывает. Чувствует, как старший утыкается носом в местечко за ухом и делает глубокий вдох. — Мы… — Мы? — у Тэхёна голос рокочет низкими интонациями. Видит бог, Чонгуку сейчас так хорошо, что почти даже плохо. Кожа до предела чувствительная, и он едва ли хочет пытаться ответь что-то на вопрос, который, на самом деле, ответа вовсе и не требует. Он выгибается, притирается плотнее, плотно сжимает губы, сдерживая совсем уж громкие звуки. Тэхён над ним такой откровенно открытый, ни взглядов не прячет, ни чувств, ни желаний. Все показывает, и все на кончиках пальцев. — Тэхён, Тэхён, Тэхён, Тэхён, — как молитва или мантра, когда чужая рука, что до этого не пересекала границы резинки спортивных штанов, медленно опускается ниже. И наверное, если бы Чонгук был чуть менее эмоционален в своем положении прямо сейчас, заметил бы смятение на чужом лице. Тэхён медлит, не заходя дальше, и младший, приоткрыв один глаз, смотрит вопросительно. — Что-то не так?.. — Ты такой красивый, — но тут же руку, мать ее, с чонгукова паха убирает, вызывая этим недовольный, разочарованный полу-вздох полу-стон. — Мне… я… Чонгук промаргивается, всматривается в лицо старшего, чуть хмурится. И, кажется, наконец понимает. Если тот поцелуй с подачи Чонгука в этом гараже был у Тэхёна первым и вызвал такую реакцию, то получается… получается… — Хён, ты, — Чонгук чуть приподнимается на локтях, устраиваясь полусидя под Тэхёном, чтобы их лица находились на одном уровне. — У тебя не было никого, да? Тэхён подается вперед, упираясь лбом в лоб, и прикрывает глаза. Чонгук кладет ладонь ему на поясницу, мягко поглаживает. — А… у тебя? — спрашивает неловко и совсем тихо, стыдясь одновременно всего сразу — своей неопытности, своего возраста, прошлого… — С мужчиной — нет. Тэхён медленно выдыхает, приподнимается, отстраняясь. — Ты чего, хён? — спрашивает тихо, чуть брови приподняв и в глаза старшему заглядывая. — Собираешься пойти набираться опыта? — лукаво ухмыляется — ну конечно, он не мог этого не сказать. Вздохнув, Чонгук подается вперед, мягко, но не без настойчивости подминает Тэхёна под себя. Тот напрягается телом, вздрагивает, смотрит взволнованно, но не отстраняется, напротив, чертит пальцами линии вверх по чужим рукам, что упираются в матрас рядом с его головой. — Я просто кое-что попробую, — Чонгук переносит вес на одну руку, вторую опускает вниз, туда, где у обоих уже липко и болезненно-тесно. — Просто поглажу. Тэхён хочет спросить, уточнить, но может только откинуть голову и глухо застонать, когда Чонгук быстро справляется с его штанами и приспускает свои. Плавным движением плоти о плоть притирается, шипит приглушенно, прикусив губу и чувствуя, как сплетаются в животе горячие узлы. Чонгук, на самом деле, громкий, особенно когда обхватывает ладонью их члены, проводя несколько раз по длине на пробу, потирая подушечкой большого пальца покрасневшие, сочащиеся предсеменем головки. Его голос, низкие, бесстыдные стоны Тэхёна из колеи выбивают, но все, что он может, это лишь вжаться лопатками в матрас и приподнять таз, слепо хватаясь за простыни в предвкушении скорой разрядки. — Чонгук… Гук-и, — Тэхён, на самом деле, тихий даже в порыве страсти, и его голос звучит совсем задушено, особенно когда Чонгук сжимает кольцо из пальцев сильнее, на грани между тем, чтобы причинить боль и довести до терпких судорог. — Меня… на долго не хватит. — Все хорошо, — выдыхает Чонгук прямо в губы, но не целует, сохраняя зрительный контакт. Тэхён в этих его глазах с поволокой безумия теряется, топится добровольно. Ерзает, не в силах лежать спокойно, бьется, словно в легком припадке, но это лишь от того, что подобное чувствует впервые. — Хорошо, хён, — чонгуковы губы, они мягкие, когда скользят по шее, прижимаясь к кадыку. Он даже позволяет себе немного прикусить, а после пройтись горячим шершавым языком, учащая движения руки внизу до рваного, быстрого ритма. И это больше, чем Тэхён готов вытерпеть, поэтому ему хватает этого завершающего: — Давай, — чтобы с приглушенным и немного изумленным вскриком излиться в чужую ладонь. Чонгук догоняет в пару движений и прижимается грудью, медленно, тяжело выдыхая. Прилипая кожей, лбом ко лбу прислоняясь и дыша шумно, с присвистом. Потом, опомнившись, вытирает ладонь об одеяло и скатывается с Тэхёна, хотя тому не то чтобы очень тяжело — в нем столько эмоций сразу, что вес чужого тела чувствуется в самую последнюю очередь. — С почином, — Чонгук широко улыбается, тычась носом в щеку старшего, мягко потираясь, а затем пристраивая голову на его плече. — Засранец, — у Тэхёна дыхание никак не восстановится. Он загребает Чонгука рукой и прижимает ближе к своему боку. — Нельзя так с людьми в возрасте. — Мне нравится, что даже в такие моменты ты можешь в самоиронию, — фыркает младший. — Ты влияешь на меня гораздо больше, чем кажется, — очень тихо произносит Тэхён. Чонгук молчит, тело его напрягается. — Чонгук? — Это плохо? — Что именно? — Ну… то, что ты сказал, — и инстинктивно жмется ближе, словно боится, что оттолкнут. Но Тэхён не оттолкнет. Только крепче к себе прижмет, губами к макушке прижмется, по спине и плечам поглаживать будет. — Нет, конечно, — шепотом, но Чонгук слышит. Все слышит, все запоминает. — Я хочу быть лучше для тебя. Просто доверься. Чонгук закрывает глаза и, приподнявшись, целует. И, должно быть, примерно в этот момент хлопает входная дверь, - а может быть и раньше, но двое были слишком уж увлечены моментом, чтобы заметить. А тем временем Чимин, шурша множеством пакетов, скинул обувь в прихожей и прошел дальше в квартиру, на ходу распевая имя Чонгука в шутливой рифме. Когда же они все таки вышли на кухню, там Чимин уже разложил половину продуктов на столе и, не оборачиваясь, продолжал деловито перебирать покупки, уточняя вслух, куда лучше поставить соусы и влезет ли еще одна упаковка кресс салата в холодильник, так что их появление он встретил лишь коротким кивком, словно совершенно не удивился ни покрасневшим щекам Чонгука, ни их парной расхристанности. — Привет. Ты рано сегодня, - выдавил из себя Чонгук. Непонятно почему, однако это определенно была неловкость, и Чонгук ее испытывал в собственном доме с собственным бойфрендом, какого... — Я писал тебе, — напомнил Чимин, вытаскивая из пакета запотевший контейнер. — Но, видимо, ты был занят. В его голосе не было насмешки, и от этого становилось еще более неловко. Чонгук машинально провел ладонью по шее и кивнул. — Телефон в комнате оставил. Прищурившись, Чимин сразу же поинтересовался, не голодны ли они, и сообщил, что взял закуски, которые, по его мнению, подойдут к вину, а затем, наконец, повернулся к ним с тем выражением лица, которое можно было бы принять за невинное. Но невинным Чимин не был никогда. Сухо сглотнув, Чонгук быстро подошел к стойке и принялся помогать, лишь бы чем-то занять руки. — Как прошел день? — спросил Чимин, расставляя небольшие тарелки. — Ты выглядишь так, будто наконец-то выспался. — Не выспался, — ответил Чонгук, бросив быстрый взгляд на Тэхёна. — Просто день был хороший. — Я взял сыр, оливки... м, винишко? Думаю, нам всем не повредит немного расслабиться. Чонгук положил ладонь на шею и с силой растер: - Я, пожалуй, чаю попью. Завтра важный день на работе, но вы пейте. Чимин взглянул на него через плечо - он уже достал бутылку и собирался вытащить пробку: - На-адо же... так ты, стало быть, не забил еще на свою работу? - произнес он странным голосом. Чонгук напрягся. шеяплечирёбра не смотри на меня так - О чем ты? - он постарался выглядеть невозмутимым. - Да так, - протянул Пак. - Ничего. - Странный ты сегодня, Чим-Чим, - хохотнув, Чонгук щелкнул чайником и прошел мимо Тэхёна в сторону ванной, на ходу бросая: - Начните без меня, я скоро. - А другу твоему подмыться не надо? - не удержался Чимин, за что получил фак не повернувшегося даже Чона и пронзительный взгляд самого Тэхёна. - Шучу, шучу! Однако стоит двери в ванную захлопнуться и раздаться звуку льющейся воды, Чимин, который в этот момент стоял спиной и копался в навесном шкафчике, напрягается. Медленно опускает руки, упирается ими в столешницу и низко опускает голову, так, что в широком вырезе его домашней футболки остро проступают шейные позвонки. Он не спешит оборачиваться и выглядит так, словно принял стойку, так, что дернись — либо по съебам даст, либо в атаку кинется. Тэхён этот настрой отчетливо чувствует. Тоже подобрался весь, стул бесшумно отодвинул, чтобы если что быстрее с места вскочить. — Сиди тихо, — голос Чимина звучит твердо и не так приторно, как обычно. — У меня больше причин тебе не доверять. — У тебя… не может быть таких причин, — в тоне Тэхёна проскальзывает растерянность, которую он не в состоянии контролировать. Тэхён перманентно боится очень немногих вещей. Его, на самом деле, за броней из годами тщательно взращенной отрешенности, не так-то просто достать или хотя бы задеть извне. Он не боится думать о своих грехах, не боится день за днем на протяжении чудовищного количества времени видеть мир вокруг себя словно в кошмарном сне. По правде говоря, это почти даже смешно — кошмар перестает быть кошмаром в тот момент, когда приходит ощущение, что внутри, под слоями из кожи, мышц и ребер, темнее, хуже, страшнее. Тэхён не боится ни воды, ни утонуть в ней. Он вообще мир видит совершенно иначе. Не затемненными красками, не бесцветным, даже не пафосно расколовшимся на счастливое до и губительное после, а просто… ну, видит. Видит, помнит, замечает. Тебе не хочется знать о том, что у меня в голове, Пак Чимин. И за плечи мои тебе лучше не смотреть, Пак Чимин. Ни ты, ни я ни в чем не можем быть уверены, пока речь идет о Чон Чонгуке, верно? Единственное, что я могу назвать правдой, оборачиваясь назад, так это то, что я никогда ни от кого не сбегал. Верно ведь? Да? Спросить у того, кто никогда не ответит. Спросить, чтобы верить в то, что ответ прозвучит? Люди любят риторические вопросы. Жалкая иллюзия завершенности там, где ее быть не должно ни в каком из раскладов. Мертвые свои секреты никому не доверят, хоть ты тресни, и ни знаков никаких не будет, ни подлинной правды из уст живых свидетелей. Ким Тэхён не сгорел пять лет назад вместе с телом Ёнхвана, не освободился, и не его прах хранится теперь так церемонно и трепетно. Ким Тэхёну до свободы еще сто лет на хромых оленях, но даже увязнуть во времени и неизменном пространстве — не самый большой его страх, на самом деле. Спросить у того, кто не брат, не друг и не любовник, даже не ангел хранитель. Спросить, чтобы ответить самому и лишний раз почувствовать, где пролегает граница личной тюрьмы Ким Тэхёна. Сделать шаг и понять, что направление совсем не то, и что другие люди теперь совершают те же ошибки. Его, Ким Тэхёна, ошибки. Которые, к слову, совсем не ему в итоге пришлось исправлять. Мы ломаемся, чинимся и возвращаемся на арену. Ты ведь знаешь, хён. Наши переломы срастаются, но каждый раз в сезон дождей они сводят нас с ума. Так сказал однажды Чонгук. Но что, если не получается ни починиться, ни вернуться назад? Что, если человек становится одновременно и жертвой, и последним пристанищем своих амбиций, а в сезон дождей всех, кто был с ним когда-либо достаточно близок, сводит с ума кое-что совсем другое?.. Кое-что, что никак не понять, не осмыслить, и в итоге какими бы ни были обстоятельства, винить себя будет каждый. И каждый — по-своему. Впрочем, может, не каждый. Но Ким Тэхён точно будет. Это ведь он его… Это ведь он. Ему так сказали. Он в это поверил. Значит, есть за что винить. И спрашивать нечего — Тэхён знает, помнит, замечает. Ты не хочешь знать, о чем я думаю, Пак Чимин. Спроси меня, если хочешь, чтобы я не ответил. — По правде говоря, причина всего одна, — Чимин не оборачивается полностью, просто поворачивает немного голову, смотрит на не своего гостя прищуренным глазом. И раз уж Тэхён задал правила, решив играть в открытую, Пак тоже своих козырей не скрывает. — У нее человеческое имя. Твоя жизнь, Ким Тэхён, белый лист вот уже пять лет как. Плохо то, что от роду тебе далеко не пять. Понимаешь ведь, о чем поведу речь? Вижу, что не дурак. Понимаешь. — Ты ничего не знаешь, — загнанный гончей зверь скалится скорее инстинктивно, при этом хорошо понимая, что когти и зубы давно затупились, да и крыть, по сути, нечем. — Но хочу узнать. У кого, как думаешь, лучше спросить, — ухмыляясь, Чимин делает задумчивый вид. — У тебя, или же… у Сокджина? Дергается. Все карты как на ладони. Ни одного козыря, Ким Тэхён. Ничего у тебя нет. Дергается, подставляется, сдается. Правильно, лучше ведь соврать самому, чем ждать, пока это сделает Ким Сокджин. Да и в Чимине, как оказалось, куда больше злобы, когда не прикидывается дурачком. Хуже, когда говорит фразами своего отца. — Чья ложь красивее? — Моя, — Тэхён не узнает свой голос. Прокашливается. Чимин поворачивается корпусом, копчиком упирается в столешницу и выжидательно складывает руки на груди. — Можешь не делать такое лицо, — цокнув, Пак закатывает глаза. — Я не дурак и понял, что пять лет назад вы, два ебалая, вляпались в то же дерьмо, что и Чонгук сейчас… — Не говори так про Ёнхвана! — в истерично-отчаянной попытке отдать долг человеку, который когда-то его защитил. — …так что не трать ни мое, ни свое время на ненужные вещи. Просто скажи мне, при чем тут Сокджин, и разойдемся мирно, ты в свою берлогу, а я — вытаскивать своего ебалая из твоего дерьма. — Я нику… — Еще как пойдешь, — фыркнув, Чимин вдруг резко отлипает от столешницы и, шагом заполнив пространство до стола, упирается руками так, что практически нависает корпусом над Тэхёном. — Или думаешь, я теперь позволю Чонгуку якшаться к кем-то, кто может испортить его карьеру? — Я давно уже с этим не связан! Не я привел его к Сокджину, будь он трижды проклят, сукин сын, — Тэхён тоже поднимается, оказываясь с Чимином лицом к лицу и почти упираясь в его лоб своим. Сделать шаг и понять, что ситуация повторяется. Вот только в главных ролях теперь кто-то другой. Кто-то, кто может оказаться сильнее и в итоге сделает правильный выбор. — Ты был связан, — стоит на своем Чимин. — Крепче, чем казалось. Думаешь, я поверю, что все это просто так? Люди, которые переходят дорогу таким, как Сокджин и господин Ю, долго не живут! Скажи, молился ли ты на ночь, чтобы забрали не тебя?.. — Мудак, — Тэхён это слово почти прорыкивает, прежде чем замахнуться, но… — …сколько? Не ударить. Взгляд у Чимина чистый, самую малость высокомерный. Знает, что прав. Знает, куда давить. — Сколько ты был ему должен? — С чего ты взял, что должен был именно я? — злой — не значит глупый, а Тэхёну, честно говоря, не хочется попадать в те же ловушки. — На роже у тебя написано. — А сам то?! Ты кто такой вообще? Пай-мальчик, — рука у Тэхёна мелко подрагивает, когда он, сжав пальцы, ее от лица Чимина убирает и все же опускает на столешницу. — Ничего не слышал, ни о чем не думал, и вдруг говоришь про Сокджина и господина Ю так, словно лучше меня знаешь, что случилось пять лет назад! — Я не… — Ты да, — взгляд у Тэхёна мутный и мрачный, словно со дна его глаз взбили и подняли на поверхность все то старое и устоявшееся, о чем он долгое время хотел позабыть. — Какое ты имеешь ко всему этому отношение? Почему я… разве я… — запнувшись, Тэхён чуть отступает, резким и нервным движением потирает переносицу, собираясь с мыслями. — Должен отчитываться перед… тобой? — Ну, ты мог бы, — Чимин тоже отстраняется и облизывает губы, тоже выглядя нервным и взвинченным. — Почему ты ведешь себя так, будто ты Чонгуку старший брат? — Чушь. — Чимин, я не слепой. Может быть, у тебя, — понизив голос, Тэхён звучит совсем не уверенно и скорее растерянно от внезапной догадки. — Есть к нему какие-то чувства?.. — Чушь! — Чимин реагирует мгновенно, выглядит скорее разозленным, нежели смущенным или озадаченным. — Бред не неси, иначе я совсем в тебе разочаруюсь. И вообще, ты можешь не перескакивать? Дело ведь не во мне. — В ком же? Во мне? Я, по твоему, накачал Чонгука этой ночью, или ты, наверное, думаешь, что я дал на него наводку, а Сокджину и делать было больше нечего, кроме как слушать давно выбывшего из игры психопата?! — Тише, тише, — ухмыльнувшись, Чимин выставляет перед собой руки ладонями. — Уймись, Тэхён. Ты проебался. Снова. Я не был против тебя, пока не знал о связи с Сокджином, но теперь все это пахнет дурно, и я не собираюсь тихо ждать момента, когда кое-кто спустит с цепей своих блядских псов. — Я… проебался? Что же, по твоему, — понизив голос, Тэхён подтягивает к себе стул и присаживается на самый его край. — Из-за того, что они сделали… со мной, с Ёнхваном, из-за этого мне теперь нельзя?.. — встряхнувшись, поднимает на Чимина растерянный взгляд. — Ничего нельзя? Можно только сидеть взаперти, чтобы никому и в голову не пришло меня полюбить? Чимин перманентно боится очень немногих вещей. Его, на самом деле, за броней в лице влиятельного отца и старшего брата, готового прийти на помощь по первому зову, не так-то просто достать или хотя бы задеть извне. Он не боится быть неправым или же осужденным, не боится смотреть на мир вокруг себя откровенно сквозь пальцы. По правде говоря, это почти даже смешно — сахарный мальчик Пак Чимин, любимый лапочка-сын своего отца, очень боится, что когда-нибудь вследствие каких бы то ни было обстоятельств взгляд у его лучшего друга Чон Чонгука будет таким же воспаленным, как у этого странного, запутавшегося человека. И поэтому: — Даже если это никак с тобой не связано на этот раз, прошу, думай о нем чуть больше, чем о себе. Думай о его карьере и строгой семье, Тэхён. Ты, наверное, не вполне понимаешь, но я был бы действительно счастлив, если бы в его жизни не было так много слишком весомых но. — Как у тебя? — Что? — Чимину приходится прислушиваться, чтобы расслышать бормотание Тэхёна. — Говорю, так, как у тебя? Тебе, как я вижу, можно многое из того, что Чонгуку нельзя. В этом дело? — Понимаешь, Чонгук… он уже побывал на самой грани. И родители от него после дисквалификации чуть было не отказались. Я имею ввиду, что, кажется, догадываюсь, чем его привлек контракт с Сокджином. Но и ты ведь знаешь, что плата за такие заезды — далеко не бесплатный сыр. Знаешь ведь? Ты ведь видел, что они сделали. К Ёнхвану теперь не подступиться, а сам ты жив, но молчишь, словно мертвец. Никто ничего не узнал, — прервавшись, Пак отходит к окну и там упирается животом в подоконник, прислонившись лбом к оконному стеклу. Затем, выдохнув, дыханием оставляя на стекле затемненное пятно, снова поворачивается к Киму корпусом. — Поэтому я прошу тебя, — взгляд глаза в глаза, и Чимин говорит совсем не так, словно вот вот улыбнется и переведет все в шутку. — Сделай так, чтобы он не захотел бросить все, ради чего работал так долго. Просто… не повторяй чужих ошибок. — Чимин… — Тэхён, — настойчиво, четко улавливая в глазах напротив сопротивление, но не отступая от убеждений. — Если бы проблема Чонгука была лишь в том, чтобы признаться консервативным родителям в своих чувствах к мужчине, я бы вас поддержал. Но это, — качнув головой, нервно усмехается. — Не тот случай. — Я должен поговорить с ним об этом. — Если поговорите, он наделает глупостей. — Я должен. В свое время разговор с Ёнхваном избавил бы нас от многих проблем, — опустив голову, Тэхён все же произносит вслух то, в чем себе, по правде говоря, очень боялся признаться. Тэхён перманентно боится очень немногих вещей. Его, на самом деле, за броней из годами тщательно взращенной отрешенности, не так-то просто достать или хотя бы задеть извне. Он не боится думать о своих грехах, не боится день за днем на протяжении чудовищного количества времени видеть мир вокруг себя словно в кошмарном сне. По правде говоря, это почти даже смешно — кошмар перестает быть кошмаром в тот момент, когда приходит ощущение, что внутри, под слоями из кожи, мышц и ребер, темнее, хуже, страшнее. Тэхён не боится ни воды, ни утонуть в ней. Лишь того, что однажды один его шаг Чонгуку навстречу приведет прямо на порог этого блядского гаража. — Чонгук — не Ёнхван, — пожимает плечами Чимин. — Он, может, и не пойдет до конца. — Я не хочу, чтобы он проходил через подобное, — тихо произносит Ким. Кладет руку на сердце, с силой растирает. — У меня вот тут знаешь как ноет? Вижу, что знаешь. Не хочу… Не хотел, чтобы эта сторона жизни его коснулась. — Да ничего не будет ему, расслабься. Переживет, не сахарный. Тэхён, ухмыльнувшись, медленно кивает. Может, и правда, нет в этом ничего такого, из-за чего стоило бы переживать. Все же останутся живы. Чимин мыслит здраво и ситуацию видит не только из своего угла, но и в целом, за это ему стоит отдать должное. Может, игра действительно не стоит свеч. Может, Ким Тэхёну теперь действительно больше ничего нельзя. — Последний вопрос. — Валяй. — Как ты узнал, про Ёнхвана и про то, что его смерть не была несчастным случаем? — должно быть, спустя пят лет Тэхён все же должен был однажды произнести эти слова и не захлебнуться при этом собственным языком. — Правду хочешь? — взобравшись на подоконник, Чимин все-таки закуривает. Нервно затягивается, бросает на стол пачку и кивком предлагает Киму угоститься. — Намджун сказал. Напился и сболтнул, сам не понял, наверное, как. Ты на него не злись. Он об этом даже не помнит. — Ясно. Покрутив в руках пачку, Тэхён все же вытряхивает одну сигарету, неловко подкуривает. За окном мутной поволокой растягивается предрассветная дымка, и город, не темный и не освещенный больше так ярко, как на ночном фоне, кажется седым. Глаза Тэхёна, в котором все это отражается, тоже выглядят посеревшими Чимин, расслабившись, затылком прислоняется к прохладному стеклу и стряхивает пепел прямо на подоконник. — Так кто же ты все-таки такой? — Договорились же на последний вопрос, — цокает языком Пак. — Мне нужно знать. Ты, все-таки, постоянно с ним рядом. С Чонгуком, — зачем-то уточняет. — И без твоих одобрений справлялись, Тэхён-хён. — Что будешь делать, если сейчас скажу, что Ёнхвана я подставил, и тебя с окна сброшу? — прищурившись, Тэхён стреляет наугад и не попадает — Чимин даже глаз не открывает. Ему такие угрозы, пусть и заведомо несерьезные, до смешного безразличны. — Валяй. Если бы это решило хоть одну из твоих проблем, я бы тебя понял. — И то верно. Воцарившаяся тишина кажется фальшивой, потому что непроизнесенных слов все еще слишком много, на самом деле. Даже сейчас, когда Тэхён так старается стать лучше, он по умолчанию все еще остается таким… человеком под знаком вопроса. Непонятно, в сущности, что ему с собой делать. Спрятать в гараже — все же именно это, получается, было его лучшим вариантом. Получается, он всегда будет именно таким. Получается, его звезда на этом небосклоне всегда была самой тусклой. Верно ведь? Да?..