Так идут к звёздам

Утром Чонгук до краев заливает полупустую банку с растворимым кофе кипятком из автомата. Лениво перемешивает длинной ложкой. Почему я его напугал? Как мне теперь на него смотреть? — Неважно выглядишь, — подмечает Намджун, нажимая на комбинацию цифр и забрасывая монетки. — Давно ты тут? Чонгук машинально смотрит на запястье, вспоминает, что забыл часы, морщится. — Давно, — туманно отвечает. Не говорить же, что не мог ночью уснуть и пришел в центр пешком ни свет ни заря, чтобы хоть как-то отвлечься. — Может, пропустишь сегодня тренировку? — это что, забота?.. — Третий этап на носу, — Чонгук делает мелкий глоток из своей банки, Намджун чуть подается вперед, почти заинтересованно ожидая, что райдер поморщится. — «Gro-loud» будут увеличивать отрыв, надо догнать. — Было бы проще, если бы ты кого-нибудь тут слушал, — фыркает директор, забирая из автомата шоколадный батончик. — Лучше освободите меня от посещения фестиваля. — Не могу, ты же знаешь. Это обязательная программа сезона. Чонгук знает, но теперь он готов к этому даже меньше, чем буквально вчера. Господи, дай сил одному Чон Чонгуку просто поехать туда завтра, откатать свое, поговорить с родителями и не развалиться к концу дня на части, пожалуйста, спасибо, аминь. — А вот скажите, господин Ким, — прерывисто вдохнув, Чон дергает плечом, как если бы хотел сбросить с себя что-то мешающее. — Какой он был? Ну, тот человек, которого любил Тэхён-хён. Намджун, медленно моргнув, поднимает на Чонгука тяжелый взгляд. — Что, еще раз? — Тот человек, — терпеливо повторяет Чонгук. — Я знаю, что вы были знакомы, не могли не быть. Расскажи мне про него… -те. Расскажите. Пожалуйста. — Ты навязчив, — Намджун быстро берет себя в руки, справляется с первыми эмоциями — удивлением и тревогой. — И непоследователен. Зачем тебе в это лезть? Это тебя никак не касается. Или ты… — Господин Ким… — Чонгук, словно испугавшись, что Намджун уйдет, делает порывистый шаг вперед и едва не проливает свой кофе. — …считаешь, касается? — с кривой улыбкой заканчивает старший. — Считаешь, тебе можно об этом узнать? Чонгук отставляет банку на подоконник, складывает руки на груди. — Да. — Ничего не знаешь о Тэхёне, — медленно произносит Намджун. — И спрашиваешь меня о… — Я знаю! — Чонгук — нервный мальчик, мальчик-спичка, быстро вспыхивает, быстро гаснет. — Знаю Тэхёна. Я спросил не о нем. — Почему я должен доверить тебе тайну другого человека? Чонгук на миг теряется, смотрит на старшего в полнейшей растерянности, нелепо раскрыв рот и мечась взглядом по полу и стенам коридора, не зная, за что зацепиться, чтобы не утонуть. Намджун ждет, сперва ничего не говорит, а потом, потеряв терпение, складывает руки на груди и подгоняет несдержанным «ну?». И Чонгук, мальчик-спичка, нервный мальчик с целым морем в собственной голове, с обидами и пороками, дефектный, лживый по природе своей мальчик… Он сдерживается. Не выплескивает все как есть, не зная, поймут ли, а если поймут, то как отнесутся? — Ну и что мне сейчас с тобой делать? — чтобы затем: — Пойдем. Поговорим. У Чонгука на языке слишком много слов, кипят и шкворчат, просятся наружу. Однако теперь в кабинете Намджуна он робко садится в кресло и обхватывает плечи руками, потому что становится пусто и холодно. Сам Ким садится за стол, хаотично выдвигает и задвигает ящики, так, что не очень понятно, ищет что-то или же просто нервничает. У Чонгука вихрь из мыслей. Зачем я все это сделал? Все это начал. Я не хотел. Я не этого хотел. Почему я такой неловкий? Я хотел. Хотел быть с ним. Просто быть, целовать его. Почему я его напугал? Как мне теперь на него смотреть? Что мне сделать теперь? Это унизительно. Меня уволят, это просто смешно. Разве это смелость? Нет, не смелость. Я трус. Трус и дурак. Это унизительно. Унизительно. Унизительно. — Чонгук, — тихо зовет его Намджун. — Успокойся, пожалуйста. — Я… не могу. Извините. Волнуюсь. — Напрасно. Зачем я все это сделал? Я не хотел. — Извините, господин Ким, — Чонгук резко поднимается, делает шаг в сторону двери. — Я не хотел. Я лучше пойду. — Стоять, — голос твердый, но на губах у Намджуна мягкая улыбка. — Поздно сбегать. Я не хотел. Не этого хотел. Пойду домой и зашью свой чертов рот, одни проблемы от него. А за шлемом не видно. Просто он теперь меня не впустит. К себе. Верно? Пойду домой и напьюсь, и только потом зашью рот. Умру от потери крови пьяным раньше, чем захлебнусь. — Я искал в интернете. — опускает голову, с силой трет виски и краснеет щеками. — Но статьи из прессы того года, когда Тэхён должен был завершить карьеру, все удалены. Есть записи с турниров, но там стандартные заезды… Замолчи. И так уже слишком много сказал… Но, вопреки внутреннему голосу, Чонгук продолжает: — Ты можешь спросить меня о некоторых вещах, — мягко разрешает Намджун. — Если хочешь. Тэхён мой друг, и я буду рад помочь тебе разобраться. Но ты должен понимать, что я не скажу тебе всё. — Нет, я… — Я не давлю, Чонгук. Но тебе стоит понимать… Ты ведь боишься, верно? Боишься, сидя здесь, и будешь бояться, вернувшись домой, где живешь вместе со своим другом, — Чонгук не будет спрашивать, откуда Намджуну это известно, но мысленную пометку сделает. — Подумай теперь, что чувствует Тэхён. Тот Тэхён, который давно ни с кем не живет и даже на контакт не выходит, тот самый Тэхён, который из гаража. Он буквально кричит, что ему страшно, Чонгук. Тебе нужно что-то с этим сделать, или не лезть вообще. Намджун поджимает губы, медленно качает головой. - Того человека звали Ким Ёнхван. Это все, что я могу тебе раскрыть, юноша. Но, прежде чем ты начнешь ворошить интернетные форумы, я должен тебя предупредить - ты не найдешь там того, что тебе нужно. Какое-то время назад один влиятельный человек очень постарался, чтобы этой информации не было в сети. И, если тебе правда так интересно, найди подход к Тэхёну. Он то помнит все слишком хорошо.

***

Чонгук не может найти себе места, даже когда остается один в раздевалке. Торопливо и привычно натягивает форму, а в голове слова Намджуна смешиваются с красочными воспоминаниями момента, когда он своими губами чувствовал чужие. Тэхёновы. Было бы это попыткой попробовать? Что именно произошло в тот момент? Было ли это голым импульсом без наполнения или же чем-то, чего Чонгуку действительно хотелось?.. Чонгук плох во всем, что касается распознавания собственных чувств и эмоций. Для него это тот уровень, который с пометкой «код красный», высокая сложность. Хотелось, чтобы хотя бы Тэхён был смелым, но он не будет. Его добрый, спокойный хён, всегда умеющий подбирать правильные слова для запутавшегося Чонгука, не будет сейчас вести себя храбро. Это Чонгук начал, ему и вывозить. И он… Он честно хочет быть увереннее в себе и своих чувствах, но это, наверное, все-таки не про него. Он человек, которого клинит, если в кофейне нужно быстро определиться с заказом, и он не может брать на себя ответственность за еще более нестабильного эмоционально, но взрослого физически человека. Не может. Не может. Ну, это плохо закончится, объективно. Для Тэхёна в первую очередь. Чонгук должен сперва научиться определять, чего он на самом деле хочет. Какие у него цели, кроме той, которая потенциально опасна для жизни. Должен прекратить избегать контакта с семьей, в конце концов, это по-детски. Как будто в прятки играет сам с собой. Глупо. Глупо. Глупо. Но, выходя на площадку, Чонгук думает не об этом. А думает о: «Хочешь, я скажу тебе, что действительно обо всем этом думаю?» «Х-хочу» «Мне кажется, что ты надо мной издеваешься.» Чонгук тогда ему сказал, что это не так. Потому что это действительно не так. Но если задаться вопросом «а как тогда?», Чонгук не сможет ответить. Он и тогда не ответил, просто надавил, на то странное, нелепое условие, которое «Односторонность. Извини, но я абсолютно пуст», согласился, когда надо было не соглашаться. Потому что Чонгук просто откровенно не готов его выполнить. Ему мало односторонней дружбы. Ему мало дружбы. Мало простых отношений старшего и младшего, какими бы ценными и наполненными они ни были. «Иди сюда. И расскажи мне, все, что захочешь. Я тебя послушаю.» Почему Чонгук осмелился сказать это, но не осмелился на продолжение? Почему он достаточно смел для того, чтобы взять новую планку на площадке под одобрительные кивки Юнги, но не для того, чтобы решиться стать для кого-то по-настоящему близким? Вопросы, на которых у Чонгука нет ответа. И не будет, пока он не выдавит их из себя, пусть даже это и может быть болезненно. Знаю, что это неправильно, все это неправильно, думает Чонгук все время, пока на трамплине упражняется Хосок, хочу исправить и не знаю, с чего начать. Он не должен бояться ответственности, не должен бояться все испортить своей неопределенностью. Откуда вообще взялось все это, если он… У него ведь, если подумать, в жизни ни с кем не было нормальных отношений. Ни с семьей, ни с девушками на пару недель. Даже с Чимином — не ясно, ни то дружба, ни то взаимное перекрывание душевных пустот. Наверное, Чонгуку в конец снесет от этого крышу, но в моменте, когда тело еще во власти остаточного адреналинового угара, он сомневается в своей способности мыслить здраво. То, что он делает, топит его с головой в перспективе. Буквально несколько дней назад он бы не то, чтобы на такое не решился, он даже не подумал бы о таком. Потому что… ну, правда, абсурд же. Даже звучит жалко. Но, по логике, если он такой ментально ребенок, то где же тогда его родители?.. Это унизительно. Унизительно. Унизительно. Это не может стать еще более унизительным. То, как, возвращаясь в раздевалку и вытирая запястьем пот со лба, он берет из сумки телефон и открывает список контактов. Пролистывает где-то до середины, нажимает и ждет, слушая гудки. — Да? — голос в трубке сухой, немного удивленный. — Мама? — Чонгук теряется лишь на доли секунды, подбирая слова, потому что позвонил на чистом импульсе и ничего не продумал заранее. — Где ты? Ты в Сеуле? — Чонгук надеялся на это, когда звонил, потому что уже завтра чета Чон должна будет присутствовать на фестивале FMX. Но вместе с тем есть вероятность, что они вылетят вечерним рейсом сегодня или утренним завтра, поэтому Чонгук нервно притопывает, дожидаясь ответа. — Да, — тон Чон Сохвы смягчается, кажется, проскальзывает обеспокоенность. — Что-то случилось?.. — Да. Случилось, — райдер стягивает перчатки, прижимая телефон плечом к щеке. — Где ты? Я хочу приехать. Скажи, где ты. Я приеду. — Чонгук, у меня… — Это важно, мам. Пожалуйста. — Хорошо, — устало вздыхает Чон Сохва. — Отель «SeulsHil», я буду здесь до двух. Чонгук переводит взгляд на настенные часы — тринадцать минут второго. Он успеет. Он без машины… вызовет такси, попросит поторопиться. Сегодня, сейчас это кажется очень важным, ее увидеть. С ней поговорить. И Чонгук… он, скорее всего, передумает уже по дороге. Потому что не те у них отношения, ведь родителей в городе, даже в Пусане, где они живут, выловить обычно сложнее, чем добиться аудиенции у президента. Чонгук уже не помнит, когда в последний раз просил кого-то из них о встрече. Кажется, еще в средней школе. Очень давно. Но он это делал. Обращался к ним. Просил о помощи. Может, в этом вся проблема — в какой-то момент все трое перестали пытаться быть ближе друг к другу. Может, сейчас Чонгук тоже не получит ничего, кроме чувства неловкости. Но наверняка не большей неловкости, чем тогда, когда оказался выставленным за ворота Тэхёном. Это определенно не то, о чем он должен думать, настраиваясь на сложный разговор с Чон Сохвой. Но он просто: «Я просто помню твое условие. То, которое про односторонность. И я его нарушил.» Ведь затем Тэхён сказал: «Думал, я буду злиться? Напрасно.» А после — пугающее: «Зачем ты это сделал?» «Можешь уйти? Сейчас. Пожалуйста.» «На выход, Чон Чонгук.» Назовите Чонгука инфантильным и влюбчивым, и да, он слишком многих вещей до смешного сильно боится. Но, наверное, не больше, чем Тэхён его самого в тот момент. — Отель «SeulsHil», — обращается Чонгук к таксисту и откидывает голову, прикрывая глаза. — Прошу, поторопитесь. Он потратил драгоценные минуты на душ и переодевание, на часах уже почти половина второго. У него есть все шансы застать номер Чон Сохвы пустым, зная, что она точно не станет его дожидаться.

***

Это как удар под дых и сразу после — глоток горячего воздуха. Опаляет нёбо, гортань, пищевод, присыхает изнутри плотным комком, слепком досады и разочарования. То, как Чонгук боится не успеть, как выпрыгивает из такси чуть ли не на ходу, стоило подъехать к отелю, и бросается к лестнице. А затем, только преодолев несколько первых ступеней, останавливается. Медленно оборачивается. Чон Сохва стоит на краю тротуара, сверяясь с часами. Высокая, стройная, в безупречном костюме и с безупречным макияжем, подчеркивающим природную красоту. Роза с шипами, и на руках Чонгука до сих пор есть от них следы. Она, наверное, ждет водителя. Даже не окликнула, хотя очевидно видела пробежавшего мимо Чонгука. И сейчас уедет, если он продолжит медлить. Почему она так?.. Наверное, было бы забавно, если бы он сперва опозорился у ресепшена, захлебываясь словами в попытках объяснить сотрудникам, чей номер ему нужен. Чтобы сразу же узнать, что женщина покинула его несколько минут назад. На часах 14:03. Чонгук сухо сглатывает, подходит к матери со спины. Тихо покашливает, привлекая внимание. Приехать к ней больше не кажется не то что хорошей идеей — он, следя за тем, как она порывисто поворачивается к нему лицом, буквально не знает, как это вообще пришло к нему в голову. Полез в пасть к дракону — и зачем? Чтобы получить вот такой вот взгляд? Чон Сохва морщит нос, стягивает с переносицы очки и тычет ими сыну в грудь. — Почему ты на такси? — имеется ввиду, «почему не на машине, которую мы с отцом тебе подарили?» — И почему в таком виде? Чонгук, — эти укоризненные интонации означают «мне за тебя стыдно» и «это не то, чему я тебя учила». Чонгук понимает, считывает, принимает удар. Не уворачивается. Подставляется. Его небрежный вид, мокрые после быстрого душа волосы, неопрятная одежда какого-то бренда, который с таким обращением потерял весь свой лоск. Его отчаяние в глазах, потерянность, с которой он прячет ладони в рукавах, сминая и скрывая дрожь. Его тревога, с которой он заглядывает в глаза матери, открытые перед ним, лишенные оптического барьера и осуждающе прищуренные. Его тело, которое тоже мелко дрожит, погруженное в фантомную черную воду. Ей на все это стыдно. Стыдно за то, что он такой слабый, позволяющий обстоятельствам проникнуть под тщательно выстроенную броню, стыдно, что прибегает к ней в таком раздрае, не в состоянии контролировать ни себя, ни свои эмоции. Люди смотрят, ну. Двигайтесь, говорите, улыбайтесь. А Чонгук не знает, что говорить. Он надеялся застать ее в отельном номере, наедине, но сейчас уже не так уверен в том, что его хотя бы выслушают. У Чонгука в ушах пульс такой громкий, что ничего, кроме него, не слышно. Неотрывно смотрит на лицо Чон Сохвы, следя за шевелением губ, словно она может сказать что-то, что он пропустит. Но она молчит, показательно смотрит на часы, потом на прибывшую машину со знакомыми номерами. Пожалуйста, выслушай. — Чонгук, — повторяет она, а ему хочется схватить ее за плечи и встряхнуть, закричать что-то вроде «не произноси мое имя так, это не голос матери, не знаю, чей он, но точно не матери, не моей матери!». — Возьми, — тонкими пальцами достает из сумочки ключ-карту. — Поднимись в номер, остынь, не позорься, — имеет ввиду его сухие, но покрасневшие глаза. — Я вернусь вечером. Дождись меня. Дождись. Чонгуку хочется услышать от нее еще много других вещей, но и это, в сущности, даже больше, чем он ожидал. Это не «я поддержу тебя, что бы ты ни натворил», и не «нет ничего, за что я могла бы тебя осудить», но это хотя бы «я приду и послушаю, что ты мне скажешь». Это больше, чем он заслужил, выглядя перед ней таким жалким и не способным даже заговорить. Чонгук никогда не хотел быть таким, в быту много сил тратил на то, чтобы это преодолеть. Но в итоге его периодическая неспособность выполнять простые, банальные вещи вроде чтения, письма или выталкивания из глотки каких-то плюс-минус связных звуков, эта его особенность изъян напоминает о том, кто он такой. Что из себя представляет, из каких материй соткан и слеплен. Есть что-то в его голове, что никак не получается контролировать. Дождавшись, пока автомобиль Чон Сохвы повернет за угол, Чонгук поднимается на тринадцатый этаж и прикладывает ключ-карту, с порога чувствуя запах цветочных духов и вишневых сигарет. И это совсем не тот запах мамы, который мог бы ассоциироваться у него со счастливым детством. За эти годы Сохва поменяла множество ароматов, к тому же, раньше она не курила. Раньше она многие вещи делала иначе, может, поэтому Чонгук продолжает по старой памяти ждать от нее то, что она не в состоянии ему дать. Номер у Чон Сохвы под стать ей самой — большой, три комнаты и столовая зона, светлый, окнами выходящий на солнечную сторону. В целом все, как она любит, подмечает Чонгук, осматривая оформление в приглушенных, матовых тонах с вкраплениями светлого дерева. Даже библиотека есть. Чонгук цыкает, касаясь пальцами корешков, которые сейчас совершенно не в состоянии прочитать. Быть может, в другое время, будь он поспокойнее, скоротал бы время за книгой. Он, по правде, даже любит читать. Но получается у него медленно, иногда по слогам. Как у ребенка. В дополнение ко всему остальному, за что ему должно быть в этой жизни стыдно. Поначалу Чонгук верно ждет, слоняясь из угла в угол, рассматривая какие-то вещи, ковыряясь в мини баре или в шкафчике с украшениями. Потом, когда надоедает, засыпает на диване. Не тем сном, который можно было бы назвать сладким и спокойным, нет. Чонгук проваливается в воду под светом зажженных лампочек по левой стороне стены, но ему все равно темно. И страшно. Еще на периферии сна и яви мелькает мысль о том, что нужно было захватить какой-нибудь плед, потому что в номере прохладно, и от сырых волос мерзнет шея. На чужой территории обычно спится хуже. Или вообще не спится. Тут дело в доверии, но иногда случаются исключения. Можно спросить Чонгука, но он не ответит, потому что и сам не помнит, когда в последний раз засыпал так глубоко без своих дурацких таблеток. Чон Сохва возвращается к восьми. Скидывает туфли в коридоре, вздрагивает, зацепив взглядом фигуру свернувшегося на диване калачиком сына. Он лежит, подложив ладонь под щеку и приоткрыв рот, отчего на замшевой поверхности образовалось темное пятно стекшей по подбородку слюны. Женщина останавливается на расстоянии нескольких шагов, припадая плечом к стене. Смотрит. Думает… черт знает, о чем она думает, но смотрит теперь уже не осуждающе, больше с сожалением. С горечью. Потом, вытащив плед из шкафа и накрыв им громко сопящего сына, приглушает свет и запирается в ванной. Завтра будет пресс-конференция, и значит нужно хорошо выглядеть перед камерами. Принимая душ и проводя привычные косметические процедуры, она заказывает для Чонгука костюм онлайн, точно такой же, какой прислала ему на квартиру курьером. Он устал, измотан, возможно, проспит до утра. А если так, у него должно быть, во что переодеться. Даже лучше будет, если они приедут на мероприятие в одной машине. В искусстве кормить прессу конфетами в красивых обертках Чон Сохва действительно хороша, жаль, что ее единственный сын не перенял эту черту в наследство, вкупе с полезной по жизни деловой хваткой и умением в любом случае выйти сухим из воды. То, что получается у Чонгука хуже всего. То, за что Чонгук мог бы продать душу, если бы кто-то хотел ее купить, такую затопленную и непостоянную. Прежде, чем перейти из ванной в спальню, Сохва поправляет сыну плед, ладонью зачесывает назад его плохо высохшие, пушистые волосы. Лоб у него горячий, влажный, и брови хмурит во сне. — Чонгук, — зовет тихонько, как всегда только по имени, но тот только сильнее заламывает брови и ворочается. — Эта твоя беспечность… Он неразборчиво мычит, пытается накрыться пледом с головой, а потом, различив сквозь слипшиеся ресницы силуэт человека, дергается и впечатывается затылком в спинку дивана. — Айш, ты не могла разбудить меня нормально? — ворчит сквозь лохмотья тяжелого, мутного сна, неловко приподнимаясь на локте. — Я не хотела тебя будить, — кривит тонкие губы, снова кладет ладонь на лоб сына, на этот раз не осторожничая. — Боже, да ты весь горишь! Подожди, я дам тебе жаропонижающее… — Нет, постой, — Чонгук перехватывает ее руку, садится, отпихивая от себя влажный от пота плед. — Постой, ладно? Хватит от меня убегать. Вздохнув, Сохва опускается на диван рядом с ним, вытаскивает ладонь из хватки чужих пальцев, но не убирает насовсем, а только перемещает чуть выше по запястью, где кожа сухая и очень горячая. — Я не болен, — продолжает Чонгук. — Просто взволнован. Ты же знаешь, как у меня это все бывает. Знает ли она? О, она, быть может, знает, но едва ли помнит. — Кстати, мам, Чимин приехал, — говорит, просто чтобы что-то сказать, потому что она смотрит так внимательно и безразлично, а он снова растерял весь свой запас смелости. — Чимин? Тот, который из семьи Пак? — Сохва тут же принимает стойку, цепляется за знакомое имя. — Тот, который… Она смолкает, не договорив. Но Чонгук понимает, что мама хочет сказать, «тот, который на выпускной вечер привел себе в пару мальчишку, и не дай бог это был бы ты, Чон Чонгук». — Да, тот самый. Конечно, она с легкостью запомнила его по той ребяческой выходке, когда малыш Чим-Чим, вдохновившись духом юношеского протеста, сделал то, что сделал, словив попутно волну осуждения и непонимания. Чонгук тогда, откровенно говоря, был в числе осуждающих. А потом искренне перед Чимином извинялся, потому что дурак был, и у самого такой смелости никогда (до сих пор) не было и нет. — Какие у вас отношения? — острый, деловой прищур. Чонгук не любит, когда она вот так вот на него смотрит, но сейчас уже хорошо, что хотя бы смотрит. — Дружеские. Чимин мой друг. Он… он живет у меня, — на выдохе, подавив желание боязливо сощуриться. И все же Чонгук рад, что начал издалека. — Хорошо, — поджимает губы, голос у нее звучит недовольно, но морщинка меж бровей разглаживается. — Хорошо, Чонгук. Дружи с семьей Пак. Это все, что ты хотел мне сказать?.. Ну конечно, Сохва считает его желание поделиться такими вещами сущей глупостью. Сейчас Чонгук должен притвориться, что действительно ничего от нее не ждет. Должен ли он сейчас сказать что-то вроде «мама, вчера я поцеловал мужчину. Мне понравилось, а ему нет»? Или, быть может «я сделал бы это еще раз, если бы мое состояние после не причиняло так много беспокойств» — лучший вариант? «Я не хотел, чтобы меня отпускали» «Я не хотел, чтобы меня выгоняли» «Я не хотел, чтобы после у меня так сильно горели губы» «Не хотел. Я не хотел» «Но я сделал. И мне больно, мама» — Да, это все, — очевидная, дрожащая у него на губах ложь, но Сохва делает вид, что приняла ее за правду. Чонгуку нечем дышать. В легких вода, перед глазами вода, под кожей вода. Сделает вдох — захлебнется. — Тогда спи, я дам тебе подушку. — Не-… не стоит, — Чонгук снова укладывается на диване, подложив под голову ладонь. Сохва накрывает его пледом, еще раз прощупывает лоб и, цыкнув, приносит из комнаты таблетку и стакан воды. Чонгук выпивает, не спрашивая. Потом тянется к телефону и пишет Чимину короткое смс, чтобы не волновался. Засыпает сразу же после этого, вымотанный физически и эмоционально. Можно спросить Чонгука, но он не ответит, потому что и сам не знает, позволят ли ему превратить это ломкое чувство к Тэхёну во что-то более стоящее. Потому что можно было смело и честно сказать Намджуну: — Я с ним хочу не просто попробовать! Я его хочу забрать из этого темного места и целовать точно так же, пока он не сможет поверить в мою искренность. Можно было никогда не соглашаться на просьбы Тэхёна оставить его одного и все прояснить сразу. Сказать, смотря прямо в глаза: — Это не шутка. Я не шучу. Я сделал то, что хотел и хочу. Можно было, но Чонгук не готов говорить вещи, за которые у него может не хватить храбрости потом побороться. Потому что с его хёном нельзя легкомысленно, и слова назад взять тоже не получится. Поэтому Чонгук смиряет свои порывы, топит и растворяет в мутной воде все, что делает его таким уязвимым. Никогда прежде Чонгуку не хотелось так сильно ударить самого себя, чтобы тело перестало дрожать в страхе перед чем-то фантомным и несуществующим. Никогда прежде Чонгуку не хотелось проспать вот так несколько дней. Но с рассветом пришлось проснуться, чтобы вытерпеть сборы и просто поехать туда, где будут камеры и журналисты. И где Чонгук будет вглядываться в толпу гостей, ища того, кого там попросту нет.