Белый плен

Лора. Возвращаясь к домикам, мы с Годжо шли молча. Тишина после общего смеха и криков у костра была плотной, почти осязаемой. Под ногами хрустел гравий, а где-то вдали, за стеной деревьев, продолжала свою песню та самая сипуха. Я шла, чувствуя, как холод пробирается под куртку, и невольно прислушивалась к каждому шороху. Вдруг, прямо слева от нас, в гуще кустарника, раздался громкий, сухой треск, а за ним — тяжёлый, отрывистый топот. Я инстинктивно рванулась к Годжо, схватив его за рукав. Мы замерли на месте, прислушиваясь. Топот повторился — уже дальше, увереннее, удаляясь вглубь леса. — Косуля, — спокойно, без тени волнения, произнёс Годжо. Его голос в тишине прозвучал чётко и уверенно. — В паре сотен метров от нас, не больше. — Это твои навыки из спецназа подсказали? — спросила я, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в голосе за маской лёгкого поддразнивания. — Конечно, — он обернулся ко мне, и в слабом свете, падающем из окон дальних домиков, я увидела, как уголок его губ пополз вверх. — Не веришь? — Я думаю, это Чупакабра, — заявила я с абсолютно серьёзным, почти научным видом. — Кто? — произнёс он, и на его лице отразилось неподдельное, смешанное с удивлением любопытство. Такое выражение я видела у него редко. — Ооо, ты не знаешь? — дразняще протянула я, чувствуя, как страх отступает, уступая место знакомому азарту их словесных дуэлей. — Посвяти меня, — попросил он, и его улыбка стала шире, игривой, светящейся в темноте. — Это животное, не похожее ни на человека, ни на зверя, — начала я, понизив голос до шёпота. — Его часто путают с волком, однако… — Я нарочно сделала драматическую паузу, наблюдая, как он замирает в ожидании. — Не томи, — с нетерпением произнёс он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я так люблю. — Оно нападает на животных и пьёт их кровь! — с пафосом закончила я, широко раскрыв глаза, пытаясь напугать его. Но судя по всё более довольному, почти восхищённому выражению его лица, моя попытка провалилась. Он только радовался этой истории. — Но… наверное, ты прав, — сдалась я, не в силах противиться его сияющему взгляду. — Впервые слышу про такое животное, — задумчиво произнёс он, шагая рядом. — Это просто легенда, которой пугают непослушных мальчиков, — сказала я и, не удержавшись, подняла руки с растопыренными пальцами, изображая когтистого монстра. — Но я не испугался, — игриво подметил Сатору, и в его голосе зазвенел тот самый, детский триумф. — Ты слишком умный, чтобы верить в сказки, — ответила я и снова зашагала в сторону своего домика, чувствуя, как щёки горят от смеха и ночного холода. — Правда? — он догнал меня в два шага. — А ещё какой? И так, шаг за шагом, пока мы не дошли до моего крыльца, он выпрашивал похвалу, а я не отказывала ему, выдумывая всё новые и новые эпитеты: «проницательный», «с железными нервами», «неподражаемый следопыт». Он слушал, кивая с преувеличенной важностью, и в его смехе не было ни намёка на того ледяного, контролирующего начальника. Был просто Сатору. И этот Сатору мне нравился всё больше. Остановившись у двери, я повернулась к нему. Внезапная тишина снова нависла между нами, но теперь она была тёплой, обволакивающей. — Ну что, котёнок, — его голос стал тише, почти шёпотом, без привычной насмешки. — Теперь будешь бояться одна в своей берлоге? — Справлюсь, — сказала я, но рука сама потянулась к дверной ручке, задержавшись. Он наклонился. Быстро, почти невесомо, его губы коснулись моей щеки — мимолётное, тёплое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Спокойной ночи, — сказал он, уже отступая. — Если что… я через стенку. Только кричи громче той сипухи. .И он ушёл, растворившись в тени между домиками, оставив меня на пороге с горящей щекой, смешанным чувством лёгкости и смятения и одной мыслью: ночь, определённо, будет очень долгой. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе улыбнуться в темноту. Глупо. Всё это было так глупо и... приятно. Прошло минут двадцать. Я уже переоделась в пижаму, умылась и пыталась читать, когда в дверь снова постучали. Негромко, но настойчиво. Сердце ёкнуло — не страх, а предвкушение. Я открыла. На пороге стоял Годжо. На нём была всё та же куртка, но теперь он держал в руках свою подушку и плед. Его лицо было озарено самой невинной, детской улыбкой, какую я только могла себе представить. — Что? — спросила я, скрестив руки на груди, хотя углы моих губ уже предательски подрагивали. — Я не могу, — заявил он с полной, непоколебимой серьёзностью. — Что не можешь? — Спать. Один. — Почему? — я подняла бровь. — Сипуха и тебя напугала? — Нет, — он сделал шаг вперёд, и я машинально отступила, впуская его в прихожую. — Это всё твои страшилки. Про Вия. И про эту... Чу-па-кабру. — Он произнёс слово с нарочитой медлительностью, растягивая слоги. — Теперь у меня в голове картинки. Я не могу их выключить. — Ты же говорил, что не испугался, — напомнила я, пытаясь сохранять строгость. — Я и не испугался! — он возмущённо вскинул подбородок. — Я просто... не могу уснуть. Это разные вещи. А ты виновата. Ты их рассказывала. Поэтому ты должна исправить ситуацию. Он уже прошёл в комнату и с деловым видом оглядел пространство, оценивая, куда можно пристроить свою подушку рядом с моей. — Я должна? По какому закону? — я последовала за ним, не в силах сдержать улыбку. — По закону начальника, который не выспится и завтра будет ворчать на весь отдел. И по закону парня, которого его девушка довела до бессонницы, — он обернулся ко мне, и в его голубых глазах плясали озорные искры. Вся эта «слабость» была одним большим, наглым спектаклем. И мы оба это знали. Я вздохнула, делая вид, что сдаюсь под натиском неоспоримой логики. — Ладно. Но ты спишь на полу. — На полу?! — он прижал подушку к груди, изображая смертельную обиду. — Ты хочешь, чтобы у меня ещё и спина заболела? Тогда я точно не усну. — Диван, — предложила я безжалостно, указывая на небольшой кожаный диванчик в углу. Он посмотрел на него, потом на мою большую двуспальную кровать, потом снова на меня. Его нижняя губа чуть выпятилась. Он был невыносимо похож на большого, капризного ребёнка. — Мне будет холодно, — хныкающим тоном заявил он. — У тебя же есть плед. — Он тонкий. Мы стояли и смотрели друг на друга в тусклом свете ночника. Я видела, как он старается не смеяться. Он видел, как я стараюсь не рассмеяться. — Знаешь что, — наконец сдалась я, проводя рукой по лицу. — Ладно. Но только спи. Никаких... телодвижений. — Каких телодвижений? — он притворно-невинно округлил глаза. — Я буду лежать смирно. Как плюшевый мишка. Он не стал ждать второго приглашения. Быстрыми движениями он закинул свою подушку на мою кровать, сбросил куртку и в одних спортивных штанах и футболке юркнул под одеяло с моей стороны, заняв сразу полкровати. Я медленно подошла и легла с другого края, оставив между нами целый каньон. В комнате воцарилась тишина. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя исходящее от него тепло и слыша его ровное, слишком ровное дыхание. — Спишь? — через пять минут тихо спросил он. — Нет. — Я тоже. Всё ещё думаю о Чупакабре. — Перестань. — Может, расскажешь мне что-нибудь скучное? Про дизайн интерьеров. Или про налоги. Чтобы я уснул. Я повернула голову и увидела, что он смотрит на меня. Его лицо в полумраке было мягким, без привычной маски. Всё это было игрой, но где-то в глубине этой игры таилась капелька правды. Правды в том, что ему просто хотелось быть рядом. — Ладно, — прошептала я. — Но только если ты закроешь глаза. — Договорились. Я начала тихо рассказывать о принципах скандинавского минимализма. Через десять минут его дыхание стало глубоким и медленным. Я замолчала. Его рука, лежавшая между нами, разжалась, и его пальцы, будто во сне, нашли мои и слегка сомкнулись вокруг них. Я не стала отнимать руку. Закрыла глаза. И на этот раз, когда сипуха прокричала в лесу где-то вдалеке, я уже не вздрогнула. Рядом было что-то намного более реальное и тёплое, чем любой ночной страх.