Белый плен

Оливер. Мы сидели у своего камина, Софи пила ромашковый чай, а я растягивал бокал красного, который, кажется, согрелся больше от огня, чем от содержимого. Угли потрескивали, отбрасывая на стены наши танцующие тени — единственное движение в тёплой, сонной комнате. — Интересная ночка, — сказала она, глядя не на меня, а в самую глубь огня, как будто читала там судьбы. — Очень, — согласился я. — Нашими молодыми кипит, как в котле. Чувствуешь? — Чувствую, — кивнула Софи. — Видела, как Годжо провожал Лору. Держался за её рукав, будто боялся, что она растворится в темноте. А она смеялась, но смех был нервным, будто струна. — А я слышал, как он шутил про какую-то… Чупакабру, кажется? — Я усмехнулся. — Его тон был лёгким, но он шёл рядом с ней так близко, что между ними вряд ли пролез бы лист бумаги. Это не просто дружеская прогулка. Софи отхлебнула чая, и её глаза блеснули в отблесках пламени. — А Нанами и Розалин? — спросила она. — Видела, как она почти бежала к своему домику после костра. Плечи были подняты к ушам, будто она ждала удара сзади. А он… он не пошёл сразу к себе. Стоял и курил у своего порога, смотрел в сторону её окна. Долго смотрел. — Заметил, — сказал я. — Потом свет в её окне погас. А он затушил сигарету и… не уверен, но, кажется, он не вошёл в свой домик сразу. Будто ждал чего-то. Мы помолчали, слушая, как ветер завывает в трубе и скребётся веткой по нашей крыше. Совсем как та самая сипуха, которая время от времени вскрикивала в лесу, заставляя нас обоих инстинктивно вздрагивать. — Страх — странный клей, — тихо произнесла Софи, ставя чашку на стол. — Одних разъединяет, других… склеивает. Иногда на время. Иногда навсегда. Но всегда меняет рисунок. Я протянул руку через разделяющее нас расстояние, и она вложила в мою ладонь свою, тёплую от чашки. — Нас он когда-то склеил, помнишь? — спросил я, водя большим пальцем по её костяшкам. — Помню, — она улыбнулась той тихой, глубокой улыбкой, которая появлялась только в такие моменты. — Ты боялся, что я уйду. А я боялась, что ты останешься. И в итоге мы оба застряли в этом прекрасном страхе навсегда. — Лучшее, в чём я когда-либо застревал, — пробормотал я. Мы снова замолчали. Но это было молчание не пустоты, а полноты. Мы были похожи на двух старых маяков, тихо светящих в бурю и наблюдающих, как маленькие кораблики находят друг друга — или едва не разбиваются друг о друга — в темноте. — Думаешь, к утру что-то прояснится? — наконец спросил я, глядя, как последнее полено в камине рассыпается в груду алых углей. Софи зевнула, по-кошачьи сладко и беззвучно, и прижалась ко мне плечом. — О, конечно, — прошептала она, и в её голосе слышалась мягкая, мудрая ирония. — Прояснится. Кто-то будет избегать взглядов. Кто-то — ловить их. Кто-то будет болтать больше обычного, а кто-то замрёт в тишине. И всем будет казаться, что они отлично всё скрывают. — Она повернула ко мне лицо, её глаза отражали угасающий огонь. — Станет ещё запутаннее, милый. Ещё непрозрачнее. Но разве не в этом самое интересное? Наблюдать, как они открывают свои сердца, даже не подозревая, что мы уже давно всё видим. Я обнял её, притянул ближе, и мы сидели так, пока угли не почернели, а ветер за окном не стих, убаюкивая весь наш маленький, беспокойный, влюблённый мирок под крышей.