Белый плен

Лора. На следующее утро я проснулась раньше Сатору. Кажется, его больше не мучили кошмары, однако щёки были странного, нездорового румянца. Я положила ладонь ему на лоб и ощутила сухую, обжигающую кожу. — Я же просила одеться теплее, — прошептала я. — Или это из-за того дождя в первый день? — добавила я, больше для себя. Быстрыми шагами я взяла из своей сумки небольшую аптечку, которую предусмотрительно припасла на всякий случай. Достала электрический градусник и, пока он спал, осторожно положила ему под мышку, а сама отправилась на кухню. Нашла небольшую миску, набрала туда прохладной воды, взяла чистое полотенце. Когда я вернулась, он уже не спал, но глаза были мутными, уставшими. На губах — та самая улыбка, которую он не пытался скрыть. — Ты заботишься обо мне? — хриплым, простуженным голосом спросил он. — Не хочу, чтобы мой парень болел, — ответила я, и в его глазах что-то вспыхнуло — не дерзость, а что-то более глубокое, почти удивлённое. Я подошла и забрала градусник: 38.9. — Дела плохи… — произнесла я. Он посмотрел на меня вопросительно. — Сегодня ты никуда не поедешь, если мы не собьём температуру. — Нет, я хочу в паб… — словно капризный ребёнок, пробурчал Сатору, пытаясь приподняться на локте. — Тогда лежи и молчи, — не терпящим возражений тоном ответила я и мягко, но настойчиво подтолкнула его обратно на подушку. Когда он лег, я укрыла его одеялом и положила прохладное, отжатое полотенце ему на лоб. Его глаза, обычно такие острые, теперь пристально и неотрывно смотрели на меня, словно изучая каждую черту моего лица, каждое движение. — За мной так ещё никто не ухаживал, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Был простой, усталый факт. — Если быть честной, то я и сама не знаю, как ухаживать за больными, — призналась я и неловко засмеялась, чувствуя, как от этого признания становится чуть теплее. На его лице появилась лёгкая, настоящая улыбка, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только его немного учащённым дыханием. Я потянулась за лекарствами, но он вдруг притянул меня к себе, обвил руками и прижал к своей горячей груди. — Не уходи. Полежи со мной, — спокойно, без приказа, без манипуляции произнёс он. Это было просто желание. — Тебе нужно поспать, — ответила я, не сопротивляясь, чувствуя, как бьётся его сердце под тонкой тканью футболки. — Не хочу, — прошептал он и провёл ладонью по моей спине. От его прикосновения, даже сквозь одежду, по коже побежали мурашки. — Голова не болит? — спросила я, зная, что при такой температуре это почти неизбежно. — Болит, — тихо признался он. — Давай я тебе дам лекарство, — сказала я, пытаясь аккуратно высвободиться, но он лишь крепче обнял, и в его слабости была упрямая, почти детская сила. Тогда мои руки сами собой, будто найдя слабое место, скользнули под одеяло к его рёбрам и начали щекотать. Он вздрогнул всем телом, отдернулся, и передо мной был не всесильный Годжо Сатору, а просто милый, застигнутый врасплох человек, который боится щекоток. Его смех — не привычный саркастичный хохот, а сдавленный, искренний, — и улыбка, такая яркая и незащищённая, что я не смогла остановиться. — Прекрати! — требовал он, извиваясь, но в его голосе сквозил тот самый смех, который он не мог сдержать. Я наконец остановилась и отступила на шаг, наблюдая, как он, запыхавшийся, с сияющими глазами, откидывается на подушку. — Когда я выздоровею, я тебе за это отомщу, — произнёс он, всё ещё не в силах перевести дух, но уже с обещанием в голосе. — Буду ждать, — ответила я с игривой, торжествующей улыбкой, чувствуя, что в этой комнате, пахнущей лекарствами и теплом от батарей, между нами только что упала ещё одна стена. И за ней оказалось что-то очень простое и тёплое.