Белый плен

СПАЛЬНЯ. Лора. — Сугуру смотрел на меня так странно, словно я его добыча, - произнесла Лизи. — Унизительно? — спросила я. — Нет, мне понравилось, - ответила она и мы засмеялись. — А твой? — спросила Лизи, глядя на меня. — Зачем он это сделал? Я закрыла глаза, снова чувствуя на губах призрак того влажного, требовательного поцелуя, а ниже — почти хирургическую точность языка Сугуру. — Чтобы наказать. И чтобы… убедиться, что я всё ещё его. Что даже после всего вчерашнего, даже после… Чосо… я реагирую только на него. — Я открыла глаза. — Но это неправда. Я реагировала и на твоего. И он это знает. - Если честно… ятоже реагирую на Годжо… - произнесла она и я улыбнулась. Мы замолчали, слушая звуки с кухни. Приглушённые голоса, звон посуды. Обыденность, которая сейчас казалась тонким слоем льда над бездной. — Что будем делать? — прошептала Лизи. — То, что они от нас и ждут, — я села, обхватив колени. — Сыграем в «нормальных». Умоемся. Оденемся. Сядем завтракать. Будем улыбаться. Будем шутить. — А потом? — А потом… — я посмотрела на дверь, за которой пахло кофе. — Потом трахним их еще раз, - ответила я и мы засмеялись сдерживаясь чтобы нас не услышали. Я встала, ощущая, как мышцы ноют приятной, глубокой болью. Протянула руку Лизи. — Вставай. Надо умыться. И… выбрать, в чём сесть за стол. Это теперь тоже часть игры. Лизи взяла мою руку. Её ладонь была холодной, но хватка — твёрдой. Мы стояли посреди комнаты, в центре хаоса из сброшенной одежды и смятых простыней, две союзницы в пижамах, готовящиеся к новой, тихой битве за завтраком. А с кухни уже пахло жареным беконом. ЗАВТРАК. Стол был накрыт с почти вызывающей аккуратностью: идеальные кружки, симметрично разложенные столовые приборы, поджаренный до золотистой корочки бекон. Годжо стоял у плиты, переворачивая яичницу-глазунью с той же сосредоточенностью, с какой проводил ритуал экзорцизма. Сугуру молча разливал апельсиновый сок. Я и Элизабет вошли вместе. Мы были одеты — я в его же, слишком большую футболку и спортивные шорты, Элизабет в просторную рубашку Гето и леггинсы. Это был немой жест: мы взяли ваше. Наши волосы были влажными, лица — вымытыми, чистыми, но под глазами лежали синяки усталости и пережитого шока. Воздух на кухне застыл на секунду. Запах еды не мог перебить другой, более глубокий и горький — запах их общей, только что пережитой ночи. — Присаживайтесь, — сказал Сатору, не оборачиваясь. Его голос был ровным, гостеприимным. Слишком ровным. Мы сели. Я — напротив пустого стула Сатору. Элизабет — напротив Сугуру. Мужчины подошли и заняли свои места одновременно, будто отрепетировав этот момент. Первые минуты прошли в тишине, нарушаемой только звоном ножей и вилок. Звук казался оглушительно громким. Первым не выдержал Сатору. Но не словами. Действием. Он отрезал кусок бекона, протянул его через стол на вилке прямо к моим губам. — Ешь. Ты не завтракала, — произнёс он. Это не было нежностью. Это был тест. Публичная демонстрация права кормить. Смотри, все. Она всё ещё моя, чтобы заботиться. Я замедлилась. Я посмотрела на вилку, потом на него. Взяла его руку за запястье — твёрдо, не как принимающая, а как равная — и отвела вилку к своей тарелке, сбросив мясо. — Спасибо, — сказала я ровно. — Но я сама, - с ухмылкой ответила я. Сатору отвёл взгляд, в его глазах промелькнуло что-то вроде ярости и гордости одновременно. Она сильная. Черт возьми, она сильная. Сугуру, наблюдавший за этим, взял свою кружку с кофе. — Элизабет, — обратился он к ней впервые с утра. Не «Лизи». Полное имя. Официально. — Ты достаточно спала? Для восстановления сил необходимо семь-восемь часов. Ты спала пять. Вопрос был не о заботе. Это был запрос данных. Клинический, отстранённый. Но заданный при всех. Элизабет вздрогнула, будто её ткнули иголкой. Она подняла на него глаза. — Достаточно, — солгала она. — А ты? Ты же всё анализируешь. Ты спал вообще? В её голосе впервые прозвучал вызов. Тонкий, но острый как бритва. Сугуру слегка приподнял бровь, как учёный, обнаруживший неожиданную переменную в эксперименте. — Четыре часа двадцать семь минут, — ответил он с убийственной точностью. — Этого было достаточно, чтобы обработать информацию. Он посмотрел на меня, потом на Сатору. Его взгляд был мостиком, соединяющим два события: вчерашнюю ночь и этот завтрак. — Интересно, — продолжил он, отхлёбывая кофе, — как изменится динамика после столь… интенсивной ночи. Тишина снова стала густой. Он только что вслух назвал то, о чём все боялись думать. Годжо положил вилку с громким лязгом. — Динамика, — произнёс он, растягивая слово, — останется прежней. Потому что то, что произошло здесь, останется здесь. — Он обвёл всех взглядом, и в нём снова появилась та самая, всесокрушающая уверенность. — Это было частное мероприятие. Не для служебного пользования. Он смотрел на меня, вкладывая в слова двойной смысл: И ты тоже будешь молчать. Но тут Элизабет вдруг тихо засмеялась. Все посмотрели на неё. — Частное мероприятие, — повторила она. — Которое закончилось тем, что я… — она запнулась, покраснела, но не опустила глаз, — …проснулась от того, что мой парень делает куни подруге. Очень приватно. Слова повисли в воздухе, острые и неудобные, как разбитая тарелка на полу. И в этот момент я почувствовала под столом прикосновение. Чья-то нога — в носке, аккуратная, холодная — коснулась моей голой щиколотки. Я вздрогнула. Это был не Сатору — он сидел слишком далеко. Это был… Она посмотрела через стол. Сугуру смотрел прямо на меня, медленно доедая яичницу. Его лицо было невозмутимым. Но его нога под столом прижалась к моей ноге чуть сильнее, задержалась на секунду и отодвинулась. Это не было случайностью. Это было сообщение. Молчаливое, тайное, на грани фола. Я помню. И ты помнишь. Я опустила глаза на свою тарелку. Сердце бешено заколотилось. Я подняла взгляд на Сатору. Он что-то говорил Элизабет, шутил, пытаясь разрядить обстановку, но его глаза были прикованы ко мне. Он почувствовал это. Почти животным чутьём. Он не видел, но знал, что только что под столом прошёл молчаливый обмен, в котором он не участвовал. Завтрак был закончен. Но игра — только начиналась. Теперь она велась на четырёх разных уровнях одновременно: словами, взглядами, молчанием и прикосновениями в темноте под столом, где никто, кроме двоих, не мог знать правил. Сугуру отпил последний глоток кофе и поставил кружку с тихим, но отчётливым стуком. — Спасибо за завтрак, — сказал он, вставая. — Пора собираться. У меня сегодня операция. И его уход, такой простой и деловой, стал самым громким заявлением за весь утренний приём пищи. Жизнь продолжается. И мы все понесём этот багаж с собой.