Белый плен

Гето Сугуру. Лора снова произвела впечатление. Не то чтобы она старалась. Она просто была — в этом чёрном, вызывающе коротком платье, с этой помадой, цветом запёкшейся крови. Она была живым укором всей этой помпезной скуке, напоминанием о той ночи, когда правила стирались, а инстинкты правили бал. Когда она вышла, я пошёл за ней, сославшись на звонок. Ложь была примитивной, но в этой комнате притворялись все, и моя ничем не выделялась. Она шла, нервно цокая каблуками по паркету, и каждый звук отдавался у меня в висках, как отсчёт времени до детонации. Я подождал у туалета, в полумраке коридора, пахнущего цветочным освежителем и тоской. Когда она вышла, она вздрогнула от неожиданности, и в её широко раскрытых глазах мелькнул не испуг, а что-то другое — узнавание? Раздражение? Вызов? — Почему ты здесь? — спросила она, не отводя тёмных глаз, которые в этом свете казались бездонными, как ночное небо над городом, где не видно звёзд. — Устал от шумных разговоров и решил подождать тебя… — ответил я, и мои слова повисли в воздухе, слишком тихие для этой пустоты. Разглядывая её миниатюрное тело, я провёл подушечками пальцев по ягодице, поднимаясь к шее. Кожа под шелком была горячей, живой, и мой холодный аналитический ум на миг дал сбой, захлёстнутый волной чисто животного воспоминания. — Боялся, что тебя украдут. Её тело отреагировало мгновенно — мурашки, лёгкая дрожь, прерывистость дыхания. Автономная нервная система выдала то, что её гордая маска пыталась скрыть. Дыхание стало глубоким и соблазнительным, и этот звук был откровеннее любых слов. — Думаю, тебе стоит пристальнее следить за Лизи, — парировала она, подходя ближе, и в её голосе зазвучала не упрёк, а почти что… жалость? Это задело. — Правда? — прошептал я, и шёпот получился хриплым, неконтролируемым. — Тогда, может, ей стоит узнать, как ты скакала на моём члене или как я трахал тебя в твою узкую задницу? — Слова вырвались, грубые, грязные, намеренно унизительные. Не для неё. Для себя. Чтобы напомнить себе, кто я, и какой она была. Чтобы растоптать эту внезапную нежность, поднимающуюся из глубин. Я прошептал ей на ухо, слегка сжимая её, чувствуя, как под моей ладонью её мышцы напрягаются, готовясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть. Её дыхание коснулось моей шеи, обжигая кожу словно пламя, и в нём пахло её помадой и чем-то глубинным, чисто женским, от чего сжалось всё внутри. — Тогда стоит напомнить, что я не твоя девушка, — произнесла она, отдаляясь, и в её движении была не трусость, а достоинство. Хрупкое, но несгибаемое. — Я люблю Сатору, а ты — Элизабет. Ты просто не боишься её потерять, но она не из тех, кто будет долго терпеть твой холод. Она развернулась и ушла, оставив меня в коридоре с гулким эхом её слов и вкусом собственной горечи на языке. Она права. Возможно, я нарушаю границы. Но после той ночи я сам не свой. Мой разум, моё главное оружие, отказывается служить. Он возвращается к тем образам, к тому хаосу, к той неконтролируемой жажде. Я люблю Лизи. Тихую, умную, предсказуемую Лизи, которая является моим якорем в этом мире. Но она слишком невинна… хотя после той ночи Элизабет открылась с такой дикой, необузданной стороны, что сносит крышу. Она оказалась не якорем, а парусом, увлекающим в шторм. Но Лора… Лора была самим штормом. Стихией, в которой я потерялся. И теперь я не знаю, почему я это делаю… Ищу ли я снова того хаоса? Или пытаюсь доказать что-то ей, ему, самому себе? Все варианты одинаково иррациональны. А значит — опасны.