Белый плен

Гето Сугуру. Как только Лора вышла со всеми попрощаться, она выглядела... не так. Встревоженной. Бледной, как бумага. Не той страстной, дерзкой женщиной, к телу которой я прикасался, а скорее — неприступной крепостью после штурма. Стеклянный взгляд, устремлённый в никуда. Она была здесь, но её дух, казалось, заперся где-то глубоко внутри, за толстыми стенами шока. Я стоял, наблюдая, и поехал после них, не заметив в толпе Рёмена. Возможно, он вывел её. И от этой мысли по спине пробежал холодок. Что же между ними произошло? Тишину в такси разорвала вибрация телефона. СМС от Лизи: «Приходи. Нужно поговорить. Срочно.» Два слова. Никаких смайлов. Только точка. Сердце сжалось предчувствием. Она что-то знает? О той ночи? Или это начало её собственной игры, в которой я даже не знаю правил? Я попросил водителя свернуть к её дому. Она ждала на улице, под слабым светом фонаря, кутаясь в лёгкое пальто. На её лице не было и тени той тёплой, лучистой улыбки, что обычно озаряла всё вокруг при моём появлении. Только холодный, отстранённый взгляд. Безжизненный, как у той куклы из фарфора, что стояла на камине в её гостиной — красивой, но пустой внутри. — Привет, любимая, — произнёс я, делая шаг навстречу, чтобы поцеловать её в щёку. Она отшатнулась. Резко. Её ладонь упёрлась в мою грудь, не как ласка, а как непреодолимый барьер. «Что?» — пронеслось в голове, острое и колючее, как осколок стекла. — Идём, — бросила она сквозь зубы, развернулась и пошла к подъезду, не оглядываясь. Я последовал, как марионетка, чувствуя, как почва уходит из-под ног. В лифте стояла гнетущая тишина, нарушаемая только натянутым жужжанием механизма. В её квартире пахло кофе и одиночеством. Она сбросила пальто на спинку стула, села на диван, откинулась и уставилась на меня. Её глаза — те самые золотисто-жёлтые, которые обычно светились тёплым мёдом, — теперь смотрели на меня с леденящей проницательностью адвоката, изучающего улики. Они словно знали все мои тайны, все тёмные уголки, куда я боялся заглянуть сам. — Ты спал с Лорой после того, как я уснула? — её голос был ровным, холодным, лишённым всяких эмоций. Чистый, безжалостный запрос фактов. Меня будто окатили ледяной водой с головы до ног. Горло сжалось. — Эм… — выдавил я, мозг лихорадочно искал хоть какую-то лазейку, но находил только правду, тяжёлую и неудобную, как гиря на сердце. — Значит, спал, — заключила она сама, отвернулась и уставилась на чёрный экран телевизора. Её профиль в полумраке казался высеченным из мрамора. — Если честно… (пауза, глубокая, болезненная)… мне всё равно. Она снова повернула голову, и теперь её взгляд был другим. Не холодным, а… усталым. Бесконечно усталым и разочарованным. В этом взгляде было больше боли, чем в любом крике. — Ты изменился, Гето, — её голос стал тише, но от этого каждое слово било точно в цель. — Раньше от тебя веяло… жизнью. Позитивом. Спонтанностью. Помнишь, как ты мог среди ночи позвать меня смотреть на звёзды? Или как смеялся над своими же неуклюжими шутками? — Я и сейчас… — попытался я, но голос предательски сорвался. — Нет, — она перебила резко, безжалостно. — Ты не похож на того Сугуру, которого я полюбила. Ты будто надел его кожу, но внутри ты — кто-то другой. Чужой. — Она отодвинулась, скрестив руки на груди в защитной, закрытой позе. — Что произошло в Японии? Скажи мне. Не как врач с пациентом. Как человек с человеком, которого когда-то знал. В её тоне звучало не просто требование — это был ультиматум. Интересно, так же она ведёт допросы с теми, у кого не осталось оправданий? — Ничего, — прошептал я, и это слово повисло в воздухе жалкой, прозрачной ложью. — Тогда нам стоит расстаться, — выдохнула она. И в её голосе не было истерики, лишь сокрушительная, окончательная ясность. В моей груди что-то громко, болезненно треснуло. Словно лопнула последняя струна, ещё связывавшая меня с этим миром. — Что? Нет! — сорвалось с губ, голос хриплый, почти детский в своём отчаянии. — Я поняла одну вещь, Гето, — она перешла на холодный, официальный тон и использовала мою фамилию, отчуждая меня, отдаляя на недосягаемое расстояние. — Если бы была возможность… я бы лучше не спала с тобой в ту ночь. — Голос её дрогнул, в горле встал ком. Она сделала паузу, чтобы проглотить его, чтобы сохранить контроль. Это было тяжелее, чем любое обвинение. — Не говори так, — умоляюще прошептал я, отчаянно желая снова увидеть в её глазах хоть искру тепла, а не эту ледяную пустоту. — Я бы лучше встречалась с Сатору, чем с тобой сейчас, — продолжила она, и каждое слово было как удар ножом, точным и безжалостным, разбивая вдребезги остатки моей гордости. — Лора права, — добавила она, и имя Лоры прозвучало как последний гвоздь в крышку гроба. — Если мужчина не любит… он будет холоден к ней. Даже в постели. А ты… ты был не холоден. Ты был где-то далеко. Совсем в другом мире. — Нет, это не так! — воскликнул я, и наконец плотина прорвалась. Я опустился перед ней на колени, не в силах больше держаться. Зрелище, достойное жалости. — Я люблю тебя. Но с переездом… всё навалилось. Операции, стресс, эта вечная суматоха… Прости… — я бормотал оправдания, которые и сам ненавидел, чувствуя, как слёзы жгут веки. Я не плакал с тех пор, как умерла Рико. — Что произошло в Японии? — её вопрос прозвучал снова, тихо, но с железной настойчивостью. Она не отступала. Она выцарапывала правду из самых потаённых, самых больных уголков моей души. Я опустил голову, уткнувшись лбом в край дивана. Сопротивляться было бесполезно. Давление, копившееся годами, прорвалось наружу грязным, сбивчивым потоком слов. — Я… встретил одноклассницу. Рико. Ту самую девочку… которую мы не смогли спасти… — голос сорвался, задрожал. — Она подошла ко мне на улице. Узнала. Сказала… «Спасибо, что пытались». И ушла. А я… Я не знал, что ей ответить. Я просто стоял. Как и тогда. — Я сглотнул, чувствуя, как ком из стыда и горя душит меня. — Я виноват. Я не смог её защитить. Я надеялся на Сатору… Он стал сильным. Нечеловечески сильным. И он отомстил за неё. А я… я оказался слаб. И все эти люди… в правительстве, в кланах… они готовы убить, растоптать, продать кого угодно, лишь бы… — я замолчал, не в силах договорить. Лишь бы сохранить свои грязные секреты. И я был частью этой машины. Винтиком, который видел слишком много. Я ждал осуждения. Отторжения. Но вместо этого произошло чудо. Тёплые ладони мягко, но твёрдо взяли меня за щёки и заставили поднять голову. Лизи смотрела на меня. Не с жалостью, а с такой ошеломляющей, безоговорочной любовью, что у меня перехватило дыхание. Её глаза были полны слёз, но в них не было слабости. Была сила. — Ты не виноват, Сугуру, — произнесла она так тихо, так уверенно, что эти слова пробились сквозь толщу летнего льда в моей душе. — Ты не слаб. — Она провела большими пальцами по моим мокрым щекам, стирая слёзы, как стирала ложь и самообвинения. — Ты человек. Который оказался в ситуации, которую не ожидал и которую не мог полностью контролировать. Я смотрел на неё, как на явившегося ангела-спасителя, который вместо кары несёт прощение. Не заслужил. Ни за что не заслужил. — Ты — герой! — сказала она, и на её губах дрогнула та самая, настоящая, сокровенная улыбка, которую я боялся навсегда утратить. — Я люблю тебя. Но прошу… перестань быть таким холодным. Сними этот панцирь. Он давит и тебя, и меня. Освободи себя от чужого греха. — Чужой грех? — переспросил я хрипло, и в мозгу, затуманенном болью, что-то щёлкнуло. Осветилось. Она права. Грех системы, грех обстоятельств, грех тех, кто отдал приказ. Я взял его на свои плечи. Носил как своё клеймо. Я пытался замёрзнуть изнутри, чтобы не чувствовать тяжести. Но от этого стало только хуже. — Именно, — прошептала она. И затем она сделала нечто, что перевернуло всё с ног на голову. Она спустилась с дивана и встала на колени рядом со мной, обвивая меня руками в крепких, нежных объятиях. Не я просил прощения у неё. Она пришла ко мне. — Если тебе страшно — я защищу тебя. Если ты не можешь отпустить это сам — мы найдём хорошего специалиста. Вместе. Мы пройдём через это. Вместе. Она отклонилась назад, чтобы снова посмотреть мне в лицо. В её золотых глазах не осталось и следа холода. Горел огонь. Огонь преданности, ярости за меня и бесстрашной решимости. — Я заставлю твои страхи бояться меня, — произнесла она, и в её голосе зазвучали те самые стальные нотки прокурора, но теперь они были обращены не против меня, а за меня. — Я уничтожу каждого, кто усомнится в тебе. Кто посмеет причинить тебе боль. В моей голове, наконец, всё встало на свои места. Туман самообвинения, холод и отстранённость начали рассеиваться, сожжённые теплом её слов, её веры. Я обнял её в ответ, крепко-крепко, вцепившись в неё как в единственный спасительный якорь в бушующем море. И заплакал. По-настоящему. Не сдерживаясь. Плакал о Рико, о своей слабости, о потерянных годах, и о том невероятном облегчении, что пришло с её прощением. Я просто плакал на её плече, а она держала меня, гладила по волосам и шептала что-то успокаивающее, твёрдо и нежно, став одновременно и убежищем, и крепостью.