Белый плен

Годжо Сатору. Тупой, неожиданный удар локтем прямо в ключицу. Открываю глаза в полумраке предрассветной спальни. Рядом — виновница, Лора, спящая с безмятежным видом ангела-диверсанта. Даже не дрогнула. Совершила акт насилия во сне и даже не потрудилась им насладиться. Возмутительно. Поворачивается на другой бок, поджимая ноги, сворачивается калачиком. Кажется, занимает меньше места, но её присутствие заполняет комнату плотнее любого барьера. Беззащитная? Ха. Это самая опасная её форма. Когда кажется, что её можно не контролировать. Именно тогда контроль должен быть абсолютным. Не будить. Мысль приходит сама собой, твёрдая и бесспорная. Несмотря на график, совещания, мир, который, кажется, держится на моей пунктуальности. Мир подождёт. Или развалится. Невелика потеря. Ванная. Вода. Зубная паста с мятой, которая почему-то напоминает её дыхание, когда она смеётся. Зеркало. Моё отражение — привычное, с той лишь разницей, что в глазах нет привычной утренней пустоты. Есть… ожидание. Как перед запуском интересного заклинания. Кухня. Тишина. Ритуал прост: чайник, сковорода, яйца, зелень, которую она, кажется, любит. Каркаде. Кислятина невыносимая, но её лицо, когда она пьёт первый глоток… это стоит того. Это как наблюдать за тем, как кто-то разгадывает твой личный, никому не ведомый шифр. Поднос. Оружие обслуживания. Самое неожиданное в моём арсенале. Захожу в комнату. Она всё ещё в коконе из одеяла, только макушка видна. — Котёнок. Голос звучит тише, чем планировал. Не приказ. Не игра. Просто констатация факта её существования здесь и сейчас. — Просыпайся. Она хмурится. Один глаз приоткрывается, тёмный, мутный от сна, и тут же прячется обратно. Полное игнорирование. Великолепно. Её неповиновение на этом уровне — это уже искусство. — Давай, — говорю я, ставя поднос на тумбочку. Звук посуды должен сработать. Не срабатывает. — Нет… — её стон похож на рычание раздражённого котёнка. Идеально. Угроза рождается сама собой, выходит с той самой, сладкой интонацией, которую она так «обожает». — Если не встанешь, то я тебя накажу. Рука тянется к одеялу, пытаясь отнять этот её последний бастион. Она сжимает ткань с силой, которой от неё не ожидаешь. Маленький разбойник. — Ты плохой… — выныривает её голос, хриплый от сна, и эти слова — лучшая похвала за последние двадцать четыре часа. — Конечно, — отвечаю я, и улыбка возникает без моего ведома, широкая и совершенно искренняя. Быть «плохим» в её системе координат — высшая награда. Она наконец выглядывает. Сонное лицо, спутанные волосы. Взгляд скользит с меня на поднос, задерживается, и в её глазах происходит сдвиг — от дремоты к чистому, детскому удивлению. — Это мне? Гордость распирает грудную клетку. Глупо. Иррационально. — Да. — Ого. Это «ого» стоит потраченных двадцати минут у плиты. Потом она садится, и в её позе появляется та самая, хитрая вызовность. — Тогда корми меня. Смеюсь. Звук получается неожиданно лёгким. И подчиняюсь. Сажусь рядом, кладу поднос ей на колени. Отрезаю кусок яичницы, подношу к её губам. Она открывает рот, принимает пищу с видом королевы, принимающей дань. Это спектакль. Наш утренний спектакль. — Ты маленький ребенок? — спрашиваю я, поднося следующую вилку. Вопрос риторический. Ответ очевиден. Она прожевывает, и в её глазах вспыхивает тот самый, острый огонёк, который сводит с ума. — Ну ты же недавно только об этом и думал, — парирует она, и её тон игриво-снисходительный. — Тренеруйся. Она усмехается. И я, Годжо Сатору, который смеётся только тогда, когда это часть плана, или когда всё идёт по написанному мной же сценарию, — улыбаюсь в ответ просто так. Потому что этот утренний абсурд, эта война за одеяло и эта капитуляция с яичницей — это и есть самый сложный и самый интересный вызов из всех возможных. Не мир спасти. Не врага уничтожить. А накормить сонную, вредную, совершенно непобедимую девушку, которая умудрилась стать центром вселенной, даже не пытаясь. Эта вселенная мне нравится гораздо больше прежней.