Белый плен

Дождь. Боковая улица возле клуба. Дженнифер Уилсон. Сегодня — свадьба Розалин. Меня не позвали. А в соцсетях — фото. Он, Сатору. Его взгляд прилип к ней, Лоре. Такого взгляда у него для меня не было никогда. Прямо в сердце, ледяным осколком. Всё потеряно. Телефон ахнул новой смс. Водитель «эскорта»: «Извините, вызов отменён. Депозит не возвращается». Последняя капля, переполнившая чашу унижения. Я ревела, глотая дешёвое вино из горла прямо под холодным дождём. Звонила бывшим — все бросили трубку. Я — мусор, который все выбросили. Особенно он. Промокла насквозь, платье прилипло, каблуки предательски скользят. Идти в пустую, холодную квартиру не хотелось, но ноги сами волокли туда. И вот, в полутьме, в свете мутного уличного фонаря — мужская фигура. Высокий, статный, силуэт читается даже сквозь пелену дождя и слёз. «Наверное, этот заменит того парня из эскорта», — пронеслось в пьяной, отчаянной голове. Я направилась к нему, походка была кособокой, мир плыл. — Твой сменщик обосрался, — хриплю я, вцепляясь мокрыми пальцами в дорогой, мокрый шёлк его галстука. — Ты теперь мой. Я заплатила. Веди меня… куда угодно. Он смотрит на меня. В его взгляде — не испуг, а холодное, изучающее недоумение, будто на его путь выбежало странное животное. Он отстраняется, но я держусь мёртвой хваткой. — Вы ошиблись, — произносит он. Голос низкий, ровный, без эмоций. Он режет слух, как лезвие. — Я никогда не ошибаюсь! — выдыхаю я, и поворачиваюсь, с твёрдостью отчаяния таща его за галстук. Он сопротивляется ровно настолько, чтобы не упасть, но позволяет вести. В его пассивности — что-то пугающее. «Все мужики одинаковые», — мысль горячая, горькая. Мы вваливаемся в мою квартиру. Запах затхлости, духов и одиночества бьёт в нос. Я толкаю его в спальню, в полумрак, и сама начинаю бороться с платьем. Мокрая ткань не поддаётся, застёжка скользит в пальцах. — Расстегни! — приказываю я, смахивая мокрые жёлтые пряди со лба и спины. В голосе — истерика, прикрытая показной властностью. — Вы явно меня перепутали… — его голос звучит спокойно, слишком спокойно для ситуации. — Я сказала, расстегни! Он вздыхает, почти неслышно. Его пальцы — длинные, холодные — находят молнию. Один точный рывок — и платье спадает тяжёлой тряпкой на пол. Я поворачиваюсь к нему. Мир плывёт, очертания его лица двоятся. Неважно. Я запрыгиваю на него, обвивая ногами, и впиваюсь губами в его губы. Они твёрдые, неотзывчивые. — Стой, я не… — он пытается отстраниться, его руки упираются мне в бёдра, но не отталкивают с силой. Я отрываюсь, зрение на секунду проясняется. Потом снова мутнеет. Уже не важно. Я наклоняюсь и впиваюсь зубами в его шею, в место над воротником. Соль кожи, дождь, дорогой парфюм с ноткой чего-то древесного и опасного. Он вздрагивает, и из его груди вырывается низкий, сдавленный стон. Не боль. Что-то другое. — Трахни меня, я заплатила, — шепчу ему прямо в ухо, в раковину, чувствуя, как он замирает. — Я не… Я обрываю его новым поцелуем, агрессивным, требовательным. И тут он меняется. Его пассивность испаряется. Он разжимает мои ноги, кладёт на кровать, нависает сверху, загораживая свет от торшера. Его тень огромна и поглощает меня. — Вы пьяны, — произносит он, отрываясь от моих губ. Его голос теперь тихий, хриплый, будто просыпающийся зверь. В нём слышится не отказ, а… предупреждение. — Я хочу тебя, — отвечаю я, снова обвивая его ногами, чувствуя под тонкой тканью его брюк твёрдый, напряжённый бугорок. Он не лжёт телом. Он хрипло, беззвучно смеётся. Вибрация смеха проходит через его грудь ко мне. — Я предупреждал, — с усмешкой произносит он, и в этой усмешке — вызов. Он выпрямляется, встаёт на колени между моих ног. Его движения обретают медленную, театральную точность. Он снимает пиджак, отбрасывает. Пальцы расстёгивают рубашку, пуговица за пуговицей. Он не сводит с меня тёмных глаз. В них нет желания в привычном смысле. Есть хищный, холодный азарт. Улыбка, играющая на его губах, не добрая — она дикая, изучающая. Когда рубашка спадает, я замираю. Его тело — спортивное, рельефное, бледное в полумраке. И татуировки. Не кричащие картинки, а сложные, тонкие линии, чёрные иероглифы, спирали, уходящие с запястий на предплечья, ползущие по грудным мышцам и скрывающиеся за спиной. Они будто что-то сдерживают, какие-то древние, тёмные печати. На фоне этого тела они выглядят невероятно, запретно сексуально. — Ты так пожираешь меня глазами, — произносит он, и его улыбка становится шире. Я молча скидываю с себя последние клочья белья, откидываюсь на локти, свожу и развожу ноги. Приглашение. Вызов. Моё сердце колотится где-то в горле. — Удовлетвори меня, — приказываю я, уже почти не надеясь, что он послушается. — Хах, как прикажешь, — звучит его ответ, и он спускается между моих ног. Его губы касаются внутренней стороны бедра. Не нежно. Потом зубы — острый, точный укус, оставляющий горячую метку. Его дыхание обжигает кожу, словно воск от свечи. Он поднимает взгляд, тёмный, нечитаемый, скользит им вниз, к моей промежности. И ухмыляется. — Какая мокрая, — констатирует он голосом, в котором смешались насмешка и одобрение. Я инстинктивно пытаюсь сомкнуть ноги от смущения, но его руки, сильные и властные, раздвигают их шире, фиксируя. И он приникает к моей киске ртом. Нет прелюдий. Его язык — шершавый, горячий — проникает глубоко, выписывает резкие, делая круги. Потом губы обхватывают клитор, и он начинает сосать, вытягивая из меня волны острого, почти болезненного удовольствия. Я вскрикиваю, выгибаюсь, вцепляюсь пальцами в простыни. Он рычит прямо в неё, вибрация проходит сквозь всё тело. Я хватаю его за волосы — густые, чуть вьющиеся — не чтобы оттащить, а чтобы прижать сильнее, требую больше. И он откликается. Язык ускоряется, становится безжалостным, губы впиваются. Он не ласкает — он поедает. И в этом есть что-то первобытное, от чего кровь стучит в висках. — Ах… ммм… да… — стоны вырываются сами, громкие, неприличные. Оргазм накрывает резко и сокрушительно. Тело бьёт в судорогах, а его руки только крепче впиваются в бёдра, удерживая на месте, и он продолжает, высасывая каждую последнюю каплю, пока я не начинаю слабо отбиваться, перевозбуждённая. Он выныривает. Его подбородок блестит. Он приближает лицо к моему. Я чувствую запах — свой, его, дождя, секса, чего-то тёмного и металлического, как сталь. Я притягиваю его к себе, впиваюсь в его влажные губы, кусаю нижнюю, ласкаю языком. Его член, толстый, тяжёлый, пульсирующий, трётся о мой живот, оставляя влажный след. Моя рука опускается, обхватывает его. Горячий, как живой уголёк. Я приподнимаю бёдра, направляю его к себе, к входу, уже размягчённому, чувствительному до боли. — В тебе так тесно, — он прошептал это прямо в мои губы, когда начал входить. Медленно, неумолимо, растягивая, заполняя до предела. Его движения были резкими, но выверенными, каждый толчок достигал самой глубины. Он покрывал моё лицо, шею, плечи поцелуями, которые теперь были жадными, почти звериными. — Еще… — Что?.. — он приподнял голову, его глаза в полутьме казались совсем чёрными. — Быстрее… — застонала я, уже не в силах терпеть эту методичную пытку-наслаждение. Он ускорился. Рывком меня, встал на колени, схватил за бёдра и приподнял. Новый угол, новая глубина. Он вгонял меня в матрас, а сам смотрел сверху. И улыбался. Та самая улыбка злодея, похитителя, который получил то, что хотел, и наслаждается видом своей добычи. — Ах… ах… Сдержаться было невозможно. Его размер, его жар, эта гипнотизирующая улыбка — всё слилось в один ослепляющий вихрь. Новый оргазм, более глубокий, вырвался из меня тихим воплем. Я сжалась изнутри, и он проскулил — высоко, по-звериному — и затопил меня горячими толчками спермы. «Чёрт, я забыла про таблетки!» — мелькнуло где-то на задворках сознания, когда я чувствовала, как он наполняет меня. «Плевать!» Он вышел. Посмотрел. В его взгляде читалась усталость и… завершённость. Он собирался уйти. — Стой! — выкрикнула я, голос сорвался. — Мы закончили, — прозвучал утвердительный, низкий бас. Он уже поворачивался. — Нет, — я села, раздвинула пальцами свои влажные, опустошённые складки, всё ещё чувствуя, как из меня вытекает он. — Я хочу ещё. Трахай меня ещё! — Ты что, кролик? — спросил он с усмешкой, но в его глазах вспыхнула новая искра. Интереса? Вызова? Я разозлилась. Вскочила с кровати, подошла к нему вплотную. Он сглотнул, взгляд его упал на моё тело, потом поднялся в лицо. Я опустилась перед ним на колени. Его член, полувялый, всё ещё внушительный, дёрнулся в моей руке. Я провела языком по всей длине ствола, снизу вверх, до самой чувствительной головки. Он дёрнулся всем телом, из его горла вырвалось шипение. Я посмотрела на него снизу вверх, не выпуская его изо рта, облизывая. В его тёмных глазах мелькнуло что-то незнакомое: растерянность, почти отчаяние, и тут же — глухое, животное удовлетворение. Я взяла его глубже, чувствуя, как он оживает, растёт, заполняет мой рот, давит на горло. Я старалась ускориться, но он был слишком велик. И тогда его рука впилась в мои волосы, не грубо, но неумолимо, прижала мою голову к себе, и он сам начал двигать бёдрами, входя глубже в глотку. Он рычал, стонал, его движения становились всё менее ритмичными, всё более животными. Я перестала сопротивляться, позволила ему использовать мой рот, а сама скользнула рукой между ног, к своему перевозбуждённому клитору. И когда он наконец кончил, горьковато-солёной волной, я услышала, как он выдохнул — долго, с вибрацией, будто выпуская какого-то внутреннего демона. — Нравится, когда с тобой плохо обращаются? — спросил он хрипло, его пальцы всё ещё были в моих волосах. Я спокойно высвободилась, встала и залезла на кровать. Встала на четвереньки, потом прогнулась в спине, упираясь на локти, и двумя руками широко раздвинула свои бёдра, открывая ему всё, что только можно. — Выеби меня, — произнесла я, и в голосе звучало не требование, а предвкушение, почти мольба. — Как прикажешь, крольчонок, — ответил он, и в его голосе снова зазвучала эта опасная, игривая нота. Он забыл про разбросанные вещи, забыл про всё. Его руки обхватили мою задницу, пальцы впились в плоть, и он вошёл с одного резкого, глубокого толчка. Он трахал меня быстро, почти яростно, кусая плечи, спину, целуя следы от укусов. Его тело било о моё с мокрыми хлопками. Шлёпок. Плоская ладонь обожгла кожу ягодицы. Боль тут же растворилась в приливе жара. — Ах, ещё… Шлёпок. — Ах… — Мне нравится… ммм… — простонал он прямо в мою кожу и продолжил, шлёпая уже в такт своим жёстким толчкам. Его движения становились грубее, сильнее, а я упивалась каждой секундой, каждый удар, каждое заполнение отзывались в мозгу фейерверком. И на последнем, самом сильном шлёпке, тело сжалось в немом крике, прошли судороги, и он вновь выплеснул в меня свою сперму, горячую и обильную. Он поднял меня, прижал спиной к своей груди, не выходя, и снова начал двигаться. Одна его рука обхватила меня под грудью, другая опустилась вниз, пальцы нашли клитор и принялись тереть его быстрыми, точными движениями. Я пыталась вырваться, но его хватка была железной. Его зубы впились в место соединения шеи и плеча — метка. — Да… ах… ещё… — стонала я, чувствуя, как очередной, уже изматывающий оргазм подбирается снизу. — Ты — моя маленькая крольчиха. Я буду трахать тебя так, как пожелаю нужным, — прорычал он прямо в ухо, и его голос, полный власти, довёл меня до края. Он положил меня на бок, не отпуская, и продолжил, нависая сверху. Я вцепилась в его запястье, чувствуя приятную, сладкую боль внизу живота. Губы сами растянулись в улыбке блаженства. — Так нравится? — спросил он, и в его дыхании слышалась усталость и то же самое дикое удовольствие. — Ах… да… — Хорошая девочка, — произнёс он, и от этих слов, произнесённых таким тоном, я сжалась внутри ещё раз, кончила тихо, с судорогой. Он почувствовал это, ухмыльнулся и, целуя мое плечо, ускорился в последний раз, чтобы излить в меня всё, что осталось, мощной, горячей волной, будто вдалбливая семя в самую глубину. Он лёг рядом, грудь вздымалась, пытаясь поймать ритм. Но мне было мало. Мало. Я села сверху, на его ещё чувствительный член. Он удивлённо взглянул, потом усмехнулся — и помог мне, направив себя. Он вошёл. Я начала двигаться, скакать, делать волну бёдрами. Он скулил, тихо, по-собачьи, но не останавливал, лишь сжимал мою грудь в ладонях — не больно, а приятно, захватывающе. Мы кончили почти вместе, и я рухнула ему на грудь, слипшись кожей к коже. — Мне мало, — прошептала я ему прямо в грудь, в один из чёрных иероглифов. — Я знаю, — просто ответил он, и в его голосе не было удивления. Он встал, поднял меня на руки, прижал к стене. Двигался, уже почти на автомате, оставляя новые синяки-отметины. А я смотрела на его лицо в полумраке, на сконцентрированную гримасу наслаждения и усталости, и наслаждалась. Наслаждалась тем, что могу это делать. Что я кому-то нужна вот так, до потери пульса.