Белый плен

Дженнифер Уилсон. Я проснулась от того, что череп раскалывался пополам. Сквозь щель в шторах бил колючий утренний свет. Я повернулась — и замерла. Рядом, в моей постели, спал мужчина. Чужой. Тёплый. Обнажённый. И тогда память, как пьяный монтаж, начала вбрасывать обрывки. Дождь. Галстук. Его руки. Его рот. Его тело, вгоняющее меня в матрас. Стыд ударил в живот горячей волной. Я зажмурилась, пытаясь отогнать картинки, но они становились только чётче. А потом я присмотрелась. К линии скулы. К рисунку татуировок, выходящих из-под простыни на плечо. К губам, которые сейчас были расслаблены, но в памяти — ухмылялись. «Сукуна». Имя пронеслось в голове не мыслью, а ледяным ударом. Не прохожий. Не наёмник. Враг. Король, которого только что посадили, которого боится даже Годжо. И он здесь. В моей постели. После меня. Паника, острая и беззвучная, сжала горло. Надо бежать. Но бежать… куда? Это мой дом. Адская ирония заставила меня тихо фыркнуть. Я медленно, сантиметр за сантиметром, стала отодвигаться к краю кровати. Мышцы ныли, между бёдер было липко и болезненно. И в этот момент его рука — тяжёлая, горячая, властная — обвила мою талию и притянула обратно. К спине, к его груди. Я вжалась в подушку, затаив дыхание. Тишина. Только стук моего сердца, громкий, как барабан. Он не проснулся. Просто держал. Его хватка была сонной, но абсолютной, как стальные тиски. Я попыталась отодвинуть его пальцы — они не поддались. Я сдалась, уставившись в стену. Всё, что я могла сделать, — это умереть прямо сейчас. От стыда. От страха. От осознания. Я лежала, превратившись в столб напряжённых мышц, и снова попыталась выскользнуть. Он во сне пошевелился, и я замерла, сердце заколотилось где-то в ушах. Тишина. Снова. Я выдохнула. Сопротивляться было бесполезно. Я закрыла глаза, готовясь просто исчезнуть. — Сдаёшься? — низкий, хриплый от сна голос прозвучал прямо у моего уха. Губы коснулись кожи. Они были сухие и горячие. Он не спал. Или не спал всё это время. Я не повернулась. Не смогла. — Ты… не спал? — мой голос прозвучал сипло, настороженно. Он промычал что-то отрицательное, губами водя по моему плечу. Я выдохнула, готовясь… к чему? К удару? К удушению? Но он лишь тихо, хрипло рассмеялся. Смех вибрировал у меня в спине. — Куда делась твоя вчерашняя уверенность? — спросил он и перевернул меня к себе лицом. Утро преобразило его. Глаза, вчера казавшиеся просто тёмными, теперь были карими с янтарными искорками в косых лучах солнца. На губах — та же хитрая, изучающая улыбка. Его руки прижали мою оголённую грудь к его, и я почувствовала сухую кожу, шрамы, биение его сердца — ровное, спокойное. Он смотрел пристально, ожидая. А я задыхалась. От его внезапной, дикой красоты, от страха и от стыдливого, предательского возбуждения, которое начинало шевелиться где-то глубоко. — Это… была ошибка… — начала я, запинаясь, глядя куда-то в его ключицу. — Простите, я вас… не узнала… Я не успела договорить. Он нахмурился. Не со злостью. С… разочарованием? Он не отстранился. И от этого стало ещё страшнее. — То есть… просто был тяжёлый день, и я… — голос мой дрогнул, и я, сама не осознавая, что делаю, прижалась лбом к его груди, к чёрным линиям татуировок. Жажда хоть какой-то защиты, хоть какого-то не-осуждения оказалась сильнее разума. — Прости… Он начал смеяться. Настоящим, гулким смехом, от которого сотрясалась его грудь и моё тело, прижатое к ней. Я вздрогнула и подняла на него глаза. Он смотрел на меня теперь с неподдельным, диким интересом. Потом наклонился и прильнул к моим губам. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но рука на моей спине прижала сильнее. Поцелуй не был агрессивным. Он был… исследовательским. Глубоким. Чувственным. Я застонала — тихо, непроизвольно — и почувствовала, как его губы растянулись в улыбке прямо в поцелуе. Он отстранился. — Мне нравится твоя откровенность, — произнёс он. Голос был бархатным, обволакивающим. — Но я… тебя… — я не могла выговорить. — Что? — он знал ответ. Но ему нравилось это вытягивать. — Трахнула вчера? — спросил он, и усмешка снова тронула уголки его губ. Я испуганно посмотрела на него и, не думая, прикрыла ему рот ладонью. Чтобы он не говорил таких слов. Чтобы остановить этот страшный, стыдливый восторг, который они во мне вызывали. Он не сопротивлялся. Лишь улыбнулся глазами, а потом… провёл широким, шершавым языком по моей ладони, от запястья до кончиков пальцев. Я вздрогнула, но не убрала руку. По телу, от точки касания и прямо в низ живота, пробежала электрическая волна тепла. Он — враг. Он — катастрофа. А моё тело, предательское, глупое тело, отзывалось на его прикосновение мгновенной, влажной готовностью. Он продолжил, медленно, как бы играя, водить языком по ладони, следя за моим лицом. Потом перешёл к пальцам, взял указательный в рот, нежно пососал кончик. Я ахнула, губы сами собой приоткрылись. Во мне всё сжалось и заныло от желания. Он видел. Его свободная рука опустилась, сжал мою ягодицу — властно, оценивающе. Потом закинул мою ногу себе на бедро, открыв меня. И я почувствовала его. Твёрдый, горячий, пульсирующий член, который уже упирался в мою промежность, скользя по влажным, чувствительным складкам, дразня вход. — Ты снова мокрая, — прошептал он прямо в мою всё ещё прижатую к его губам ладонь. Дыхание было горячим. — А я всего лишь касался твоих рук… Стыд и ярость на себя смешались с возбуждением. Я резко одёрнула руку. Он в ответ тихо, но властно рыкнул и вошёл в меня. Одним глубоким, заполняющим толчком. Воздух вырвался из моих лёгких со стоном. — Ах… — Играешь со мной, крольчонок? — его голос прозвучал прямо над ухом, и по всему телу побежали мурашки. — Нет… ах… — я простонала, уже не в силах врать, когда он начал двигаться, каждый толчок отправляя волны удовольствия прямо в мозг. — Я тебя накажу, мой милый кролик, — он произнёс это почти нежно, касаясь лбом моего лба. Но движения его бёдер были сильными, безжалостными, ускоряющимися. Страх и наслаждение накрыли меня с головой, смешались в один пьяный коктейль. Я боялась сказать то, что крутилось на языке. Но больше я боялась, чтобы он остановился. Чтобы этот странный, ужасный, единственный момент закончился. — Кончи в меня… — сорвался с губ шёпот, мольба, признание всего и сразу. Он, кажется, только этого и ждал. Его тело напряглось, он глубже, резче вошёл в последний раз и заполнил меня горячим потоком. Мой собственный тихий крик слился с его хриплым выдохом. Мы лежали. Он не отпускал, не отрывал взгляда. Ждал, как мне показалось, какого-то признания. Но я буду молчать. Я должна. — Дженнифер, — произнёс он. Спокойно. Без эмоций. Сердце в груди замерло, словно превратилось в кусок льда. — Ч-что? — я прошептала, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Когда ты признаешься? — его голос был ровным, но в нём висела стальная нить. — В чём? — мой собственный голос дрожал. — Кто ты. — Я… — Я знаю, кто ты. Но я хочу признания. От тебя, — он сказал это с той же ухмылкой, что и вчера. Но теперь в ней не было игры. Был холодный расчёт. Я попыталась вырваться, оттолкнуть его. Но он легко перевернул меня, накрыл собой, прижав к матрасу всем весом. Паника, настоящая, слепая, заструилась по жилам. — Пожалуйста… — вырвался скулёж, жалкий и беспомощный. — Признавайся, — он прорычал прямо в лицо, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, опасное. — Я… — слёзы подступили к горлу. — Я только сегодня утром… поняла, кто ты… Он замер, секунду смотрел в мои глаза, будто проверяя на вшивость. Потом его лицо расслабилось. Он фыркнул. — Ха. Хорошо. И… отпустил. Просто откатился в сторону, дав пространство. Я не поверила своей удаче. Вскочила с кровати и побежала в ванную, захлопнув дверь. Прислонилась к холодному кафелю, пытаясь перевести дух. В зеркале на меня смотрело испуганное, опустошённое лицо с синяками на шее. И тут я почувствовала тёплую струйку, сползающую по внутренней стороне бедра. «Таблетки!» Ледяной ужас, куда более реальный, чем страх перед ним, сжал внутренности. Я забыла. Совсем забыла, что перестала их пить месяцы назад, после того как поняла, что с Годжо ничего не будет. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! — зашептала я, лихорадочно включая воду и пытаясь смыть, выскрести из себя всё, что только можно. Это было бесполезно, и я это знала. Я выскочила из ванной, мокрая, дрожащая, и бросилась к сумке. Перерыла всё. Пустой блистер валялся на дне. Закончились. Совсем. Всё. Конец. Всё, чего я так боялась — остаться одной, никому не нужной, — меркло перед этим. Беременность. От него. От врага. От человека, который смотрел на меня как на интересную игрушку. Игрушку, которую теперь можно сломать окончательно. Силы покинули меня. Я опустилась на стул на кухне, положила голову на стол и зарыдала. Тихими, безнадёжными, сдавленными рыданиями, от которых сжималось горло и болела грудная клетка. Это был не просто страх. Это было крушение последних жалких опор.