Белый плен

Рёмен Сукуна. Когда она захлопнула дверь ванной, я остался лежать, глядя в потолок. В голове медленно, как пазл, складывалась картинка. Вчерашняя пьяная истеричка. Сегодняшняя испуганная, но отзывающаяся на каждое прикосновение «крольчиха». И имя, которое всплыло в памяти вместе с утренней ясностью: Дженнифер Уилсон. Та самая навязчивая блондинка из «Годжо Холдинг». Та, что вилась вокруг Сатору. Бесполезная, жалкая, брошенная им пешка. Интересно. Я слышал, как в ванной плещется вода, потом — лихорадочная возня. Потом — тишина. Слишком долгая. Потом — приглушённые, но от этого ещё более душераздирающие всхлипы. Любопытство перевесило расчёт. Я обмотал вокруг бедер простыню и вышел. Она сидела за кухонным столом, сгорбившись, вся тряслась. Глаза, когда она подняла на меня взгляд, были заплаканы до красноты, в них читалась такая абсолютная, детская беспомощность, что на мгновение я остолбенел. Это не было игрой. — Ты чего плачешь? — спросил я, и мой голос прозвучал странно отстранённо. Она не ответила. Вместо этого вскочила и набросилась на меня, слабые кулачки забарабанили по груди. Я легко поймал её запястья, а потом, почти без мысли, просто притянул к себе, обнял. Она уткнулась лицом в грудь, и её тело затряслось в новом приступе рыданий. — Что случилось? — повторил я, уже чувствуя лёгкое раздражение. Слёзы — оружие слабых. Но в этих что-то было иное. Она всхлипнула, её слова прозвучали приглушенно, мою кожу: — Я… я… от тебя забеременею… Мир на секунду замер. Мозг, обычно работающий на нескольких уровнях сразу, выдал чистый, белый шум. — Что? — спросил я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. — Я не пила таблетки… я забыла… что не пью их… — она выдавила это между рыданиями, вцепившись в меня так, будто я был её последней соломинкой в открытом океане. И я стоял. Не знал, что делать. Ни один из моих планов, ни одна модель поведения не покрывали ситуацию «вражеская сотрудница, которую ты случайно вытрахал, может быть беременна от тебя». Это было за гранью. Это было… Абсурдно. И почему-то… чудовищно логично. Идеальное, идиотское завершение первого дня на свободе. Не просто интрига. Не просто новая пешка. Потенциальная бомба с часовым механизмом, созданная по моему же неведению. И привязанная ко мне не страхом, не деньгами, а чем-то куда более примитивным и неконтролируемым. Я смотрел на её вздрагивающие плечи, чувствовал солёную влагу её слёз на своей коже. И впервые за очень долгое время ощутил не злость, не холодную ярость, а полную, абсолютную растерянность. Игрушка в моих руках только что сама завела внутри себя тикающий механизм. И выключить его я уже не мог. Стиснув зубы, я отстранил её — не столько от себя, сколько от собственного внезапного порыва. Она смотрела на меня взглядом, в котором сплелись надежда и сожаление, словно она уже видела конец этой истории, но всё ещё ждала другого. Я прикрыл её влажные от слёз щёки ладонями и большими пальцами провёл по мокрым дорожкам — грубо, без нежности, просто стирая следы слабости. — Поедем в больницу. Там разберутся, — мои слова прозвучали как приказ, а не предложение. Она кивнула, покорная, и в этой покорности было что-то унизительное — для нас обоих. Пока она собирала разбросанные по квартире вещи с видом сомнамбулы, я вызвал помощника. Не машину — человека. Того, кто умеет не задавать вопросов и не запоминать лица. Частная клиника на окраине, запись под другим именем, отдельный вход. Параноидальные меры для ситуации, которая этого пока не стоила. Но я не мог позволить ни малейшей утечки. Ещё нет. Врач, мужчина в белом халате с лицом, выражающим профессиональную отстранённость, провёл осмотр и развёл руками — жест, который я ненавижу всей душой. — Слишком рано, — произнёс он, и его голос звучал как скрип ржавой двери в тишине. — Ни тесты, ни УЗИ ничего не покажут. Гормон ХГЧ, если зачатие и состоялось, только начал бы секретироваться. Через две недели. Минимум. Две недели. Не срок — чистилище. Время, которое нужно просто пережить, не зная, в аду ты или в преддверии рая. Мы обменялись с ней взглядом — коротким, стремительным. В её голубых глазах плескалась паника, голая и беззащитная. Я отвернулся первым. По дороге к машине мысли крутились, как стая голодных псов. «Сбежит. Сделает аборт в какой-нибудь подпольной клинике. Начнёт травить себя таблетками и алкоголем. Проболтается подруге, та — ещё кому-то, и новость поползёт, как грязь, пока не достигнет ушей Годжо». Я резко остановился у чёрного лакцированного борта, и она чуть не врезалась в меня. Повернулся — она отпрянула, взгляд испуганный, будто я занёс руку для удара. — Ты переедешь ко мне. На эти две недели, — голос звучал плоско, без права на обжалование. — Я не могу, — её возражение было слабым, чисто механическим. — Ты представляешь риск. Для себя. Для меня, — я скользнул взглядом по её животу, ещё плоскому, ни о чём не говорящем. Но теперь этот взгляд имел вес. — Ты теперь фактор, который нужно изолировать. — У меня работа, — она заныла, и это раздражало больше, чем прямое неповиновение. — Возьми больничный. — Я только с него вышла! Она перечила мне, и в этом не было ни расчёта, ни храбрости — только животное, иррациональное упрямство. Бесстрашный кролик, метко пришло в голову. Даже Лора, с её стальным стержнем, иногда отводила глаза. Эта же тыкала меня мордохой в лапу, не понимая, что когти уже выпущены. — Скажи, что отравилась! — сорвалось громче, чем нужно, отголоском по бетону пустого паркинга. — Почему ты орёшь?! — её крик был визгливым, истеричным. Она снова расплакалась — рыдая, захлёбываясь, беспомощно. Я посмотрел на помощника. Тот сделал вид, что изучает фасад здания. Отлично сыграно. — Прости, — я выдохнул, беря её за плечи. Они дрожали под тонкой тканью. — Я не хотел кричать. Просто… — Просто теряю контроль над ситуацией, которую сам же создал. — Что обо мне подумают? — она всхлипнула, уткнувшись лицом мне в грудь. — Я… я переспала с врагом компании. И теперь, возможно, ношу его ребёнка! — её тело затряслось в новой волне рыданий. Я обнял её автоматически, как обнимают раненое животное. Жалости не было. Было раздражение и холодная констатация: вот оно, последствие. — Тогда я буду возить тебя на работу и обратно, — сдался я. Борьба с её истерикой была бесполезной тратой сил. — А если узнают?! Лучше я в отпуск уйду. — И сразу об этом нельзя было сказать? — в моём голосе прорвалось искреннее недоумение. — Ты на меня кричал! Вот и всё. Её логика — детская, эгоцентричная, неоспоримая. Я капитулировал. Против такого потока слёз и упрёков любая стратегия была бессильна. Мы поехали к ней. Она, как лунатик, бродила по маленькой квартире, сгребая в сумку вещи — какие-то мягкие свитера, духи, книгу. Сидела рядом со мной в машине, прижавшись лбом к холодному стеклу, и я ловил себя на том, что смотрю на неё, как на неразгаданную формулу. Хрупкую, опасную, временно мою. Особняк она осматривала молча, широко раскрытыми глазами — не с восхищением, а с трепетом пленника, впервые увидевшего границы своей новой клетки. — Пойдём, покажу, где ты будешь жить, — я взял её невесомую спортивную сумку и почувствовал себя странно — не хозяином, а носильщиком при странном, ценном грузе. Комната была на втором этаже, в крыле, самом отдалённом от моего. Просторная, с высоким потолком, залитая вечерним солнцем. Большая кровать, тяжёлые портьеры, дверь в ванную. — Твоя. Моя — напротив, — коротко бросил я, ставя сумку на паркет. — Спасибо, — она прошептала, не глядя на меня, обнимая себя за плечи. — Через час спускайся. Будет ужин. Я вышел, закрыл дверь и замер на секунду, прислушиваясь. Ни звука. Тишина. Глубокая, поглощающая. В кабинете я отдал распоряжения насчёт ужина, а затем сел за стол, уставившись в темнеющее окно. Две недели. Четырнадцать дней, в течение которых под моей крышей будет жить женщина, которая может быть беременна моим ребёнком. Женщина, которую я почти не знаю. Которая боится меня, ненавидит, нуждается во мне и перечит мне на каждом шагу. На столе лежал телефон. Одно сообщение — помощнику: «Всё её общение — под контролем. Ни одного не проверенного визита к врачу. Она не делает ни шага без моего ведома». Я не обезвреживал бомбу. Я помещал её в бронированную камеру, чтобы наблюдать за тиканьем. И ждать. Ждать, чтобы решить — погасить детонатор… или перенаправить взрыв в нужную сторону.

***

Через час я вышел из кабинета. В столовой уже стоял пар от супа, лежали столовые приборы — два комплекта, на противоположных концах длинного стола из чёрного дерева. Слишком далеко. Слишком формально. Я передвинул свою тарелку и бокал ближе к тому месту, где, как я предполагал, сядет она. Она спустилась ровно через час, как и было сказано. Переоделась в простые серые штаны и объёмный свитер, спрятавший все её изгибы. Волосы были собраны в небрежный хвост, лицо бледное, без намёка на косметику. Она выглядела ещё моложе и беззащитнее, чем утром. И ещё более чужой в этих стенах. Увидев накрытый стол, она замедлила шаг. Её взгляд скользнул по двум приборам, поставленным теперь рядом, и что-то мелькнуло в её глазах — не облегчение, а скорее настороженность. «Что это? Уловка? Милость тюремщика?» — Садись, — сказал я, отодвигая для неё стул. Жест вышел неестественным, деревянным. Я не имел привычки обслуживать кого-либо у себя дома. Она молча села, положила салфетку на колени и уставилась в тарелку с тыквенным супом-пюре, как будто в нём были зашифрованы ответы на все вопросы. Тишина затянулась, густая и неудобная, нарушаемая только тихим звоном ложек о фарфор. Я наблюдал за ней краем глаза. Она ела крошечными порциями, почти не глотая. Каждый её вздох, каждое движение казались чрезмерно громкими в этой тишине. — Еда не нравится? — наконец спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Она вздрогнула и подняла на меня глаза. — Нет. Всё... вкусно. Просто не голодна. — Есть нужно, — отрезал я, и тут же поймал себя на этой опекунской ноте. Это было глупо. Контролировать её аппетит я не мог. Но логика «теперь ты ответственен за потенциальный плод» уже запустила в голове свои холодные механизмы. Она покорно взяла ещё ложку супа, но было видно, что делает она это лишь для того, чтобы я от неё отстал. — Здесь есть всё, что может понадобиться, — снова нарушил я тишину, чувствуя необходимость заполнить её хоть чем-то. — Бассейн подогревается, в библиотеке есть новинки. Если захочешь фильм — скажи персоналу. — Спасибо, — пробормотала она, не отрываясь от тарелки. — Завтра утром приедет доктор. Осмотрит тебя. Возьмёт анализы, которые можно взять сейчас. Она резко подняла голову. — Так... так рано? Врач же сказал... — Врач сказал, что тесты ничего не покажут, — перебил я её. — Но есть базовые показатели. Уровень стресса. Общее состояние. Я не собираюсь гадать. Я собираюсь получать данные. В её глазах вспыхнуло что-то — протест? Страх? — но она тут же потупила взгляд, снова став покорной. — Хорошо, — просто сказала она. Это «хорошо» разозлило меня больше, чем её утренние истерики. Оно означало капитуляцию. Принятие правил моей игры. И почему-то именно это делало её в моих глазах ещё более уязвимой и... неинтересной. Мне вдруг захотелось снова раскачать эту хрупкую лодку, заставить в ней вспыхнуть тот самый дерзкий огонёк, что был в машине. — Не бойся, — сказал я, и мой голос неожиданно смягчился, стал почти... шёпотом заговорщика. — Этот доктор не будет задавать лишних вопросов. Его интересуют только цифры. Как и меня. Она посмотрела на меня, и на этот раз в её взгляде было не только испуганное ожидание. Было любопытство. Холодное, оценивающее. — А какие цифры тебя интересуют, Сукуна? — спросила она тихо. — Вероятность? Процент риска? Или... стоимость актива? Меня будто слегка ударило током. Так. Вот она. Не просто кролик. Кролик, который начал изучать повадки тигра. — Всё, что можно измерить, представляет ценность, — ответил я, выдерживая её взгляд. — Или опасность. Мы закончили ужин в том же гнетущем молчании, но теперь в воздухе висело не просто напряжение, а тихое, настороженное изучение друг друга. Она отодвинула тарелку. — Можно я... пойду в комнату? — Можно, — кивнул я. — Спокойной ночи, Дженнифер. Она замерла на мгновение, услышав своё имя, произнесённое без насмешки и злобы. Просто как факт. Затем кивнула и вышла, не оборачиваясь. Я остался один в огромной, прохладной столовой. На столе лежала её салфетка, слегка смятая. Я взял её. Ткань была тёплой. «Стоимость актива», — пронеслось в голове её же словами. Она права. Я должен решить, во что она может превратиться. В проблему, которую нужно ликвидировать. В инструмент давления на Годжо, если новость станет известной. Или... в нечто совершенно иное. В нечто, что принадлежит только мне и что я могу вырастить, выдрессировать и использовать по своему усмотрению. Но для любого из этих сценариев нужен был один исход — беременность. Без неё она была всего лишь случайной любовницей, мелкой досадной ошибкой, пятном на репутации, которое можно стереть. Я поднялся в кабинет. На экране ноутбука уже светились первые отчёты: её телефон был чист, социальные сети заблокированы, все контакты из записной книжки — под колпаком. Клетка была закрыта. Осталось ждать. Ждать и наблюдать, как в этой клетке ведёт себя новый, самый непредсказуемый зверёк. И решить, что с ним делать, когда станут известны результаты. Игра только начиналась. И впервые за долгое время я не был до конца уверен, кто в ней окажется главной фигурой, а кто — пешкой.