Белый плен

Дженнифер. Комната была слишком большой. Слишком тихой. Слишком... чужой. Даже мои собственные шаги по этому бархатному ковру казались мне предательски громкими. Я поставила сумку у шкафа, даже не пытаясь её распаковать. Распаковать — значит признать, что я здесь надолго. Что эта тюрьма из шёлка и дуба может стать моим домом. Я села на край чужой огромной кровати, обхватив колени. Всё тело ныло — и от вчерашнего безумия, и от сегодняшней сдавленной паники, что сидит комом в горле. Две недели. Всего две недели, а ощущение, будто меня подвесили над пропастью и завязали глаза. Чего я боюсь больше — этих двух полосок или его ледяного, расчётливого взгляда, когда он их увидит? Ужин был пыткой. Он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Не человеческое тепло — а то, что идёт от раскалённого металла. Опасно. Каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец. Бассейн. Книги. Врач. Он не заботился. Он инвентаризировал. Проверял состояние не то что вещи — актива. И когда у меня сорвалось: «Какие цифры тебя интересуют?», я сама испугалась этой дерзости. Но в ответ — только взгляд. Взгляд учёного, который вдруг увидел в подопытной мышке неожиданную реакцию. Душ я приняла на автомате. Вода — идеальной температуры. Полотенца — пушистые облака. Всё здесь было идеальным. Мёртвым. Я надела свою старую хлопковую пижаму — единственное, что ещё пахло домом, моим домом — и выключила свет. Тьма в незнакомом месте всегда гуще. Она давит. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала. Дом жил. Скрипел. Гудел. За окном ветки бились о стену, словно чьи-то костлявые пальцы. Каждый шорох в воспалённом мозгу обрастал формой, намерением. А потом я увидела. В дальнем углу, где лунный свет из-за портьер рисовал самые густые тени, чёрное пятно шевельнулось. Оно отделилось от стены, вытянулось в полосу — слишком высокую, слишком бесформенную. Без лица. Только смутная, колышущаяся темнота. И оно замерло. Смотрело. Ледяной ужас ударил под рёбра, выгнал воздух из лёгких. Я зажмурилась, сильно-сильно. Не там. Не там. Это стресс. Галлюцинация. Его дом, его тени... он всё подстроил, чтобы я сошла с ума. Я медленно приоткрыла один глаз. Тень шагнула вперёд. Бесшумно. Плавно. Её очертания дрогнули, будто растворяясь, и снова стали чёткими. На шаг ближе. Разум кричал, что это невозможно. Но инстинкт был сильнее — древний, слепой, панический. Моё тело срегаировало раньше мысли. Я сорвалась с кровати, босые ноги шлёпнули по холодному паркету, и я побежала. Не к двери в тёмный коридор — нет. Туда, где было страшнее всего, но где было оно. Живое, настоящее, опасное. К единственному месту, которое, я знала, было под защитой. К единственному человеку, чьё присутствие было реальнее любых призраков. Я выскочила в коридор. Сердце колотилось в висках, в горле, везде. Дверь напротив. Тяжёлая, тёмная. Я не стала стучать — какой смысл? Вдавила ручку и ворвалась внутрь. Его комната тонула в полумраке. Горел только один торшер у кресла, отбрасывая длинные, скупые тени. Он стоял у огромного окна, спиной ко мне, силуэт чёткий на фоне ночного города. В руке — бокал с чем-то тёмным. Он не обернулся. Как будто ждал. — Мне… мне показалось… — выдохнула я, задыхаясь, обхватив себя руками. Пижама тонкая, от страха меня била мелкая, предательская дрожь. — В моей комнате… там что-то… Он медленно повернулся. Свет скользнул по высоким скулам, высветил спокойные, оценивающие глаза. Он оглядел меня с ног до головы. Босые ноги. Растрёпанные волосы. Дикий взгляд. — «Что-то»? — повторил он. Голос ровный. Без насмешки. Без удивления. Только холодный, деловой интерес. — Конкретнее, Дженнифер. В моём доме не бывает «чего-то». Бывают факты. — Тень! — выпалила я, и тут же поняла, как это звучит. По-детски. Глупо. — Она двигалась. В углу. Я не сплю, я не сошла с ума, я… — голос предательски сломался. Он помолчал. Изучал. Потом поставил бокал, сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Без пиджака. Рубашка, расстёгнутый ворот. — Это старый дом, — сказал он, и его спокойствие было хуже любой злости. — Дерево скрипит. Свет от фар играет с тенями. Ты на нервах. Он говорил логично. Рационально. Но я видела. Я знала разницу! — Это было не так, — прошептала я, отступая к косяку. Вдруг он решит, что я истеричка, и вышвырнет обратно в ту темноту? Но он не стал спорить. Подошёл к панели на стене, нажал кнопки. В моей комнате за стеной мягко загорелся свет. — Иди, проверь, — велел он. — Я подожду здесь. Это было последнее, чего я хотела. Возвращаться туда одной. Я замерла в дверном проёме, разрываясь между страхом перед призраком в своей комнате и страхом перед живым хищником в его. — Я… не могу, — призналась я, и голос стал тихим, полным стыда за эту слабость. Он вздохнул. Не раздражённо. С оттенком... понимания? Сложную задачу не решить логикой, когда имеешь дело с паникой. — Хорошо, — произнёс он. — Останься здесь. И он прошёл мимо. В мою комнату. Я видела, как его высокая, уверенная фигура исследует пространство, заглядывает за шторы, подходит к тому самому углу. Стоит там несколько секунд, абсолютно неподвижный, будто слушая саму тишину. Потом возвращается. — Ничего, — констатировал он. — Ни посторонних, ни следов. Ни... теней. Только твоё воображение, разыгравшееся от усталости. Он снова оказался передо мной, заслоняя собой проход. Мы оба стояли теперь в нейтральной полосе — в дверном проёме между его миром и моим. — Извини, что побеспокоила, — пробормотала я в пол. — Не извиняйся, — отрезал он. — Ты действовала рационально, исходя из воспринятой угрозы. Ложная тревога — лучше, чем игнорирование реальной опасности. Похвала? Похоже на то. Сухая, как рапорт, но без сарказма. — Я не могу там спать, — сорвалось у меня. Признание. Мольба. Он снова посмотрел. Молчание затянулось, стало густым, ощутимым. Потом — лёгкий кивок. Решение принято. — Диван в кабинете раскладывается. Он рядом. Или... — он сделал паузу. В его глазах мелькнула та самая, опасная искорка, что была за ужином. — Ты можешь остаться здесь. Я не собираюсь спать. Выбор. Но какой выбор? Диван в чужом, тёмном кабинете. Или... его присутствие. На его территории. Под его неусыпным взглядом. И я, к собственному ужасу, поняла. Призраки в темноте пугали меня куда больше, чем этот живой, дышащий хищник при свете лампы. — Я… останусь здесь, — тихо сказала я, кивнув на кресло у камина в его комнате. — Если можно. Угол его рта дрогнул. Не улыбка. Её тень. — Как хочешь, — сказал он и вернулся к своему бокалу у окна, давая мне пространство, которого я так жаждала и так боялась. Я прошла в комнату, подошла к большому кожаному креслу и укуталась в плед с его подлокотника. Он пах кожей, дымом и им — тем же запахом контроля, что витал за ужином. Он не смотрел на меня. Снова уставился в ночное окно, будто моё вторжение было лишь мелкой технической неполадкой. Но воздух изменился. Напряжение было уже не враждебным. Оно стало... общим. Мы оба были теперь заключёнными одной ночи, одного страха — моего иррационального, его — холодного и стратегического. И пока я сидела, прислушиваясь к его тихому дыханию и далёкому гулу города за стеклом, меня осенила страшная, простая мысль: В его компании, в этой комнате, полной невысказанных угроз, я чувствовала себя в большей безопасности, чем одна в своей идеальной, безупречной, призрачной клетке.

***

Я не заметила, как уснула, а наутро очнулась в его кровати — совершенно одна. Ни призраков, ни самого Сукуны. Простыни пахли им, а на подушке рядом лежала вмятина. Я застыла, пытаясь собрать в голове обрывки прошлой ночи. Как я тут оказалась? Он перенёс меня? Почему? Дверь приоткрылась без стука. Вошёл тот самый врач из клиники — безучастный, профессиональный, с пластиковой сумкой в руке. — Здравствуйте, — испуганно выпалила я, инстинктивно притянув к себе одеяло. Он молча кивнул, разложил инструменты на тумбочке, достал жгут и пробирки. Без слов, без объяснений. Когда он взял мою руку, я отвернулась, чтобы не видеть иглы, — и в проёме двери заметила Сукуну. Он стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал. На его губах играла та самая хитрая ухмылка — будто он видел мой страх и наслаждался им. Я нахмурилась, упрямо вернула взгляд к игле и сжала зубы, только бы не показать слабость. Врач закончил, собрал свои пробирки и исчез так же быстро и тихо, как появился. Сукуна вошёл в комнату. Его янтарные глаза скользнули по мне, по смятой постели, и в воздухе повисло напряжённое молчание. — Спускайся завтракать, — сказал он ровно, но в голосе чувствовалась какая-то игра, скрытая угроза или просто любопытство. — Ладно, — буркнула я, и он вышел. Я встала слишком резко — комната поплыла перед глазами. Споткнулась о собственные ноги и с глухим стуком рухнула на пол. Почти сразу же за дверью послышались быстрые шаги. Я вскочила, как ошпаренная, и он уже стоял на пороге, взгляд мгновенно оценивающий обстановку. — Что произошло? — Ничего! — выпалила я, краснея от стыда. Он лишь цокнул языком, развернулся и ушёл. Я залилась краской, метнулась в свою комнату, натянула первые попавшиеся штаны и свитер. Телефон молчал — ни звонков, ни сообщений. Словно внешний мир забыл обо мне.

***

Спускаясь вниз, я прихрамывала — нога всё ещё ныла от удара. В столовой Сукуна сидел с планшетом, погружённый в чтение. Стол был накрыт… только на одного. На меня. — Ты не ешь? — спросила я, осторожно занимая место. — Нет. Я не завтракаю. — Тогда и я не буду, — заупрямилась я, отодвигая тарелку с тостами и сыром. Боже, зачем я это сказала? Он поднял на меня взгляд, удивлённо скользнув по нетронутой еде. — Тебе не нравится? — Да! — сорвалось с губ прежде, чем я успела подумать. — Почему я должна есть под твоим надзором, а ты сидишь и пьёшь кофе на голодный желудок? Я что, собака, чтобы за мной присматривали? — выплеснула я всё, что накипело за эти сутки. Сукуна замер. Потом тихо, сдавленно хмыкнул. — Ха, — прозвучало почти как смех, но сдержанный, будто он сам себе удивлялся. — Хорошо, крольчонок. От этого слова — того самого, что он шептал тогда, в пьяном угаре, — по спине побежали мурашки. Я смущённо отвернулась, уставившись в тарелку. — Я… просто… — Принесите и мне приборы, — бросил он слуге, стоявшему у двери. Мне было страшно посмотреть на него. Я сидела, сгорбившись, пока ему не принесли тарелку. Он взял небольшой кусок пирога и начал есть, не спуская с меня глаз. — Ешь, — приказал он мягко, но так, что ослушаться было невозможно. — Да, — покорно пробормотала я и принялась за еду. Я съела почти всё — голод давал о себе знать. Он же лишь поковырял пирог. Наши взгляды встретились — он ухмылялся. — Что? — насторожилась я. — Вчера почти ничего не ела, а сегодня умяла всё, — произнёс он с каким-то… восхищением? Нет, скорее с интересом коллекционера. — Девушки любят есть. А вчера… — Ты не любишь тыквенный суп, я понял, — закончил он за меня, и в его глазах мелькнула искорка удовлетворения от того, что он разгадал эту мелую деталь. Я фыркнула, делая вид, что это не было никаким открытием. Поблагодарила за завтрак односложно и выбежала из столовой, чувствуя, как горит лицо. Сбегала. Как будто от него можно было убежать в его же доме.

***

Я выбежала из столовой, чувствуя, как щёки горят от его последнего взгляда — изучающего, довольного, как будто он только что поставил галочку в невидимом отчёте под названием «Крольчонок: привычки в еде». В холле я замедлила шаг. Тишина. Только тиканье огромных напольных часов где-то в глубине дома. Куда идти? В свою комнату — и снова уставиться в потолок, слушая скрипы? Нет. Уж лучше исследовать эту золотую клетку. Хотя бы чтобы знать её границы. Я пошла наощупь, стараясь ступать бесшумно. Дверь напротив столовой вела в библиотеку. Высокие стеллажи до потолка, пахло старыми книгами и пылью. Ничего интересного. Дальше — формальная гостиная с белыми чехлами на мебели, похожая на музейный зал. Всё было безупречно, безжизненно и… пусто. Потом я нашла кабинет. Не тот, куда он уходил утром, а другой, поменьше. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Стол, компьютер, стопки бумаг. И на самом видном месте, прямо по центру стола, лежала папка с грифом «Годжо Холдинг. Внутренняя отчётность. Проект «Архимед». Сердце ёкнуло. Я замерла на пороге. Это ловушка. Должно быть. Он не мог быть таким небрежным. Но любопытство было сильнее страха. Я краем глаза посмотрела в пустой коридор и шагнула внутрь. Папка была толстой. Внутри — схемы, финансовые отчёты, что-то про алгоритмы машинного обучения… Моя собственная область. Рука сама потянулась перевернуть страницу. И тут я увидела. На полях, рядом с техническими спецификациями, чей-то чёткий, агрессивный почерк вывел: «Слабое место — шифрование на уровне API. Использовать уязвимость CVE-2023-XXXX. Внедрить через подставного сотрудника отдела тестирования». Это был не просто отчёт. Это было руководство к взлому. И почерк… он казался знакомым. Я видела его вчера, когда он что-то быстро записывал в блокнот за ужином. В ушах зазвенело. Я резко отдернула руку, как от огня. Это не просто информация. Это доказательство. То самое, за что его судили. И оно лежало тут, как будто в ожидании меня. «Проверка», — пронеслось в голове. Он проверяет меня. Что я сделаю. Позвоню ли я Годжо? Сфотографирую? Или побегу к нему с вопросами? Я сделала шаг назад, потом ещё один. И в этот момент заметила едва уловимое движение в верхнем углу комнаты. Маленькая, чёрная, блестящая линза. Камера. Она была направлена прямо на стол. Ловушка. Однозначно. Я вышла из кабинета, стараясь дышать ровно, и почти бегом направилась в противоположный конец коридора, подальше от этого места. Сердце колотилось так, что, казалось, он услышит его даже из своего укрытия. Коридор заканчивался стеклянной дверью, ведущей в зимний сад. Я толкнула её и вдохнула влажный, тяжёлый воздух, пахнущий землёй и тропическими цветами. Здесь было тихо, зелено и безопасно. Никаких камер среди листьев, наверное. Я опустилась на каменную скамью под огромным папоротником и закрыла лицо руками. Что мне делать? Притвориться, что ничего не видела? Но он знает, что я там была. Камера всё зафиксировала. А если я промолчу, он решит, что я боюсь или замышляю что-то? Вдруг тишину нарушил мягкий, но чёткий звук шагов по гравийной дорожке. Я вздрогнула и подняла голову. Сукуна стоял в нескольких метрах от меня, заложив руки в карманы брюк. На его лице не было удивления. Только та же хитрая, оценивающая полуулыбка. — Нашла что-нибудь интересное в своём путешествии, крольчонок? — спросил он. Голос был ровным, но в нём висела тяжёлая, невысказанная угроза. Я сглотнула. Инстинкт кричал: «Лги!». Но его глаза, эти янтарные, проницательные глаза, видели меня насквозь. Он уже всё знал. — Я… зашла не в ту дверь, — слабо попыталась я. — В библиотеку? Или в кабинет с зелёной дверью? — он сделал шаг ближе. — Там, где на столе лежит папка по проекту «Годжо»? Я замерла. Игра была раскрыта. Оставалось только ждать, каким будет его ход. — Ты оставил её там специально, — не спросила, а констатировала я. Голос дрогнул, но не сломался. — Возможно, — он пожал плечами, как будто речь шла о пустяке. — Мне было интересно, куда тебя приведёт любопытство. И что ты будешь делать, когда найдёшь то, что ищешь. — Я ничего не искала! — Все что-то ищут, — парировал он. — Одни — слабости. Другие — способ выжить. Третьи… возможность сбежать. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его одежды — свежей, дорогой, с лёгкими нотами сандала. — И что же ты нашла, Дженнифер? Слабость? Или… возможность? Я посмотрела ему прямо в глаза, собрав всю свою храбрость, которой осталось совсем немного. — Я нашла, что ты играешь со мной. Как кошка с мышкой. И я не знаю правил этой игры. — Правила просты, — он наклонился, и его губы оказались в сантиметрах от моего уха. Шёпот был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как нож. — Ты ничего не видела. Никакой папки. Никаких записей. Ты просто заблудилась в большом доме. А я… я доверяю тебе. Пока ты даёшь мне для этого причины. Он отстранился, и его взгляд стал холодным, деловым. — Обед через час. Не опаздывай. И он развернулся и ушёл, оставив меня одну в зелёной, душной тишине зимнего сада. Его слова висели в воздухе: «Я доверяю тебе». Это была не милость. Это был ультиматум. Причём такой, где моя жизнь и моя возможная беременность были разменной монетой в игре, правила которой я действительно не знала. Но одно я теперь понимала точно: в этом доме не было безопасных мест. Даже среди цветов. Он сказал: «Я доверяю тебе». Ложь, сладкая и прозрачная, как яд. Он не доверял. Он проверял. Каждый мой шаг, каждый вздох, каждый испуг при виде иглы — всё это было данными для его внутреннего отчёта. «Крольчонок: реакция на стресс. Уровень любопытства: высокий. Инстинкт самосохранения: притуплён страхом и… чем-то ещё». Это «что-то ещё» бесило меня больше всего. Потому что это была не только паника. Где-то в глубине, под всеми этими слезами и дрожью, злилась та самая Дженнифер, которая когда-то пыталась пробиться в мир «Годжо Холдинг», которая пахала над кодом ночами, которая не привыкла быть беспомощной игрушкой. Даже если игрушкой самого Рёмена Сукуны.

***

«Подловить его». Мысль пришла не как план, а как вспышка ярости. Он всё контролирует? Пусть. Но если он так любит наблюдать, пусть увидит не то, что ожидает. Обед прошёл в гнетущем молчании. Он сидел напротив, читая что-то на планшете, изредка бросая на меня оценивающие взгляды. Я ела, не поднимая глаз, чувствуя, как его внимание давит на кожу физически. — Доктор пришлёт предварительные результаты анализов к вечеру, — вдруг произнёс он, не отрываясь от экрана. — Они ничего не подтвердят, но покажут общую картину. Я кивнула, продолжая ковырять еду. — Спасибо, — сказала я тихо, а потом, заставив себя поднять на него глаза, добавила: — За заботу. Его палец, листавший страницу на экране, замер на долю секунды. Взгляд медленно поднялся и встретился с моим. В янтарных глазах промелькнуло что-то острое, удивлённое. Он не ожидал благодарности. Он ожидал страха, протеста, истерики. Не этого. — Не за что, — наконец ответил он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, едва уловимая неуверенность. Он отвёл взгляд, снова уткнувшись в планшет, но напряжение между нами изменилось. Я уловила этот сбой в его программе. Маленькую трещину. Это было всё, что мне было нужно.

***

Вечером я не сидела в своей комнате. Я спустилась в библиотеку, взяла с полки первую попавшуюся книгу в старинном переплёте — что-то про историю садоводства — и устроилась в кресле у камина. Я не читала. Я ждала. Он появился, как я и предполагала. Его шаги были бесшумными, но я почувствовала его присутствие, прежде чем увидела. Он остановился в дверях, наблюдая. — Не боишься больше призраков? — спросил он, и в голосе снова зазвучала та самая игра. — Призраки боятся света, — ответила я, не отрываясь от книги. — А тут довольно ярко. Я услышала, как он сделал несколько шагов внутрь. Пахнуло кофе и холодным ночным воздухом, будто он только что был на улице. — И что ты нашла для чтения? — Он подошёл ближе, заглянул в корешок. — «Парковое искусство Викторианской эпохи». Серьёзный выбор. — Мне нужно чем-то занять голову, — сказала я, наконец поднимая на него взгляд. — Чтобы не думать о вещах, которые… не поддаются контролю. Он прищурился. Мои слова висели в воздухе, явно отсылая к утренней сцене в кабинете, к той папке. Я видела, как в его глазах мелькают варианты ответа. Отрицать? Признать? Надавить? Он выбрал неожиданное. — Контроль — иллюзия, — произнёс он тихо, опускаясь в кресло напротив. — Особенно когда в игру вступает биология. Ты это уже поняла. Это был не упрёк. Это было… признание. Редкая откровенность от человека, который выстроил свою жизнь на тотальном контроле. — Значит, мы оба в одной лодке, — рискнула я сказать. — Плывём в тумане. Ты со своими планами. Я… со своей неизвестностью. Он долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемой маской. Потом угол его губ дрогнул. — Ты сегодня удивительно разговорчива, крольчонок. И удивительно… спокойна. — Может, я просто устала бояться, — выдохнула я, и в этой фразе не было игры. Это была чистая правда. Страх, как и адреналин, имеет свойство заканчиваться. Оставалась только усталая, холодная ясность. Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — И что же ты предлагаешь? Вместо страха. — Перемирие, — сорвалось у меня с губ. Я даже сама не поняла, откуда взялось это слово. — До тех пор, пока мы не узнаем результаты. Ты перестаёшь испытывать меня камерами и провокациями. А я… я не буду делать глупостей. Мы просто ждём. В библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать сложный шифр. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. — Перемирие, — повторил он наконец, растягивая слово. — Интересное предложение. Но в каждом перемирии есть условия. Какие твои? Я была к этому готова. — Мой телефон. Не полный доступ — просто возможность позвонить одной подруге. Чтобы она не подняла на уши всю полицию, не найдя меня. Один звонок. При тебе. — И что я получу взамен? — спросил он, и в его глазах зажглся тот самый опасный, хищный азарт. Ему понравилась игра. — Вы получите моё сотрудничество, — сказала я твёрдо. — Добровольное. Без истерик. Я буду есть, спать и делать всё, что скажет врач. Я стану… идеальным, спокойным контейнером для вашего «потенциального актива». Пока не прояснится его судьба. Я говорила его же языком. Языком сделок и активов. И видела, как это на него действует. В его взгляде появилось уважение. Крошечное, холодное, но настоящее. — Контейнер, — усмехнулся он. — Хорошо. Договорились. На две недели. Один звонок. Под наблюдением. И полная прозрачность с твоей стороны. Он протянул руку для рукопожатия, как после заключения контракта. Я, преодолевая внутреннюю дрожь, протянула свою. Его пальцы были сухими и тёплыми, хватка — твёрдой, но не сокрушающей. — По рукам, — сказал он. И впервые за всё время его улыбка не казалась мне чистой насмешкой. В ней было что-то вроде… любопытства к достойному противнику. Когда он ушёл, я опустилась обратно в кресло, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу. Я только что заключила сделку с дьяволом. Но впервые за эти двое суток у меня появилось крошечное, иллюзорное чувство контроля. Я не подловила его на слабости. Я предложила ему сделку. И он принял. Теперь всё зависело от того, смогу ли я играть по этим новым, хрупким правилам. И от того, что покажут эти чёртовы анализы. Перемирие — это только передышка. Настоящая война была ещё впереди. Неделя «перемирия».

***

Оно оказалось хрупким, как тонкий лёд над чёрной водой. Мы соблюдали условия. Я ела всё, что приносили, гуляла в зимнем саду, молчала. Он не устраивал провокаций, а камеры (те, что я замечала) словно притихли. Мы сосуществовали, как два призрака в одном доме, обмениваясь редкими, выверенными фразами. Но напряжение никуда не делось. Оно копилось, густело, ждало искры. Искрой стал Каито — его правая рука, человек с лицом бульдога и холодными, ничего не выражающими глазами. Он всегда смотрел на меня так, будто видел не женщину, а мусор, который зачем-то принесли в стерильную операционную. Инцидент случился в бассейне. Я плавала одна, пытаясь сжечь адреналин бесконечного ожидания. Он вошёл без стука — его тяжёлые шаги по мрамору отдались эхом под сводами. Остановился у края, глядя сверху. — Хозяйка, — его голос был грубым, лишённым даже намёка на уважение. — Босс просит вас наверх. — Скажите, что я позже, — ответила я, стараясь звучать уверенно, и сделала ещё один круг. Когда я вынырнула у лестницы, его рука, обхватившая моё запястье, была похожа на стальной капкан. Холодный, мокрый, неумолимый. — Сейчас, — прошипел он. В его глазах читалось не просто нетерпение. Читалось презрение. И решение. Решение той «проблемы», которую, как он, наверное, считал, мой босс слишком затянул. Я попыталась вырваться, поскользнулась, ударилась плечом о мраморный край. Боль пронзила, яркая и острая. В этот момент в дверь бассейна влетел он. Я никогда не видела Сукуну таким. Это не была холодная ярость. Это было что-то мгновенное, животное, абсолютное. Он не кричал. Он даже не бежал. Он просто оказался рядом, и его рука впилась в горло Каито с такой силой, что у того захрипело в груди и пальцы разжались. — Ты осмелился, — голос Сукуны был тише шума воды в фильтрах, но от него по коже побежали мурашки. — Прикасаться. К моему. Без моего приказа. Каито, багровея, пытался что-то сказать, выдать оправдание. Сукуна не стал слушать. Одним резким движением он швырнул его, как мешок, на мокрый пол. Тот тяжело рухнул, захлёбываясь. Сукуна обернулся ко мне. Его янтарные глаза метали искры, дыхание было чуть учащённым. Он окинул меня взглядом — мокрую, дрожащую, с уже краснеющим синяком на плече. — Ты цела? — спросил он отрывисто. Я могла только кивнуть. Он наклонился, снял с вешалки халат и накинул мне на плечи. Действие было стремительным, почти грубым, но в нём не было той властной театральности, что была раньше. Это была чистая, реактивная необходимость. Защита своей собственности. — Всё, — сказал он, обращаясь к Каито, который медленно поднимался на колени. — Ты больше не работаешь на меня. Если я увижу тебя в радиусе километра от этого места — тебя не найдут. Выйди. Инцидент был исчерпан за две минуты. Но всё перевернулось. Вечером он вошёл в мою комнату без стука. В руках — аптечка. — Плечо, — сказал он не как просьбу, а как констатацию. Я молча стянула халат, обнажив сине-багровый овал. Его пальцы, наносящие охлаждающий гель, были удивительно аккуратными. Точными. Без лишнего прикосновения. — Он не первый, кто думает, что может решить за меня, — вдруг сказал он, глядя на синяк, а не на меня. — И не последний. Мои люди преданы, но преданность часто граничит с глупостью. Они видят угрозу — они хотят её устранить. — Я — угроза? — тихо спросила я. — Ты — переменная, — поправил он. — А переменных боятся больше всего. С сегодняшнего ночи ты спишь здесь. Я замерла. Он кивнул в сторону своей смежной спальни, дверь в которую всегда была закрыта. — Вместе? — вырвалось у меня, голос на октаву выше. — В одной комнате, — уточнил он, и в его тоне сквозил налёт раздражения — не на меня, а на ситуацию. — У меня там диван. Это не предложение, крольчонок. Это мера безопасности. Пока я не буду уверен, что подобный инцидент не повторится, ты будешь под непосредственным наблюдением. Моим. Протестовать было бесполезно. Да и… страшно было оставаться одной. Призрак Каито с его мёртвыми глазами оказался куда реальнее призрака в углу. Так началось наше новое сосуществование.

***

Его спальня была такой же минималистичной и холодной, как и всё остальное. Большая кровать, диван у окна, тяжёлые шторы. Первую ночь я провела, зарывшись с головой под одеяло на его кровати (он настоял), пока он, откинувшись на диване, читал что-то на планшете, свет от которого был единственным источником освещения. Я не спала. Я слушала его дыхание. Оно было ровным, бодрствующим. Он не спал всю ночь. Стоял на страже. К утру границы начали размываться. На вторую ночь он принёс мне чай («Чтобы ты не ворочалась»). На третью — я, мучимая бессонницей, спросила, о чём он читает. Он, после паузы, ответил: «О квантовой криптографии. Скучно». И мы заговорили. Сначала о ни о чём. Потом — о книгах в библиотеке. Потом — о том, почему он ненавидит тыквенный суп (оказывается, его им кормили в интернате, куда он попал ребёнком). Это было странно. Страшно. Невыносимо интимно. Мы были пленником и тюремщиком, которых насильно столкнули в одну камеру, и теперь нам приходилось делить не только пространство, но и тишину ночи, которая растягивалась и открывала какие-то потаённые щели. А потом пришли результаты анализов. Он взял звонок от врача, стоя на том же диване у окна. Я сидела на краю кровати, вцепившись в край матраса, пытаясь прочитать ответ по его лицу. Его лицо было каменным. Не было ни торжества, ни разочарования. Только концентрация. Он положил трубку. Повернулся. Его взгляд упал на меня, и в нём было что-то новое. Не игра. Не расчет. Что-то тяжёлое, как свинец, и окончательное. — ХГЧ положительный, — сказал он просто. — Ты беременна. И в тот момент, в этой комнате, где мы уже неделю делили ночные страхи и случайные откровения, всё рухнуло и собралось заново. Перемирие кончилось. Начиналось что-то новое. И мы оба, запертые в четырёх стенах, понимали: назад пути нет. Теперь он защищал уже не «переменную». Он защищал наследника. А я была не просто пленницей. Я была матерью его ребёнка. И правила игры, только-только начавшие вырисовываться, снова рассыпались в прах. Но на этот раз — навсегда.