Белый плен

Рёмен Сукуна. От услышанной новости что-то холодное и тяжёлое сжалось у меня внутри. Но я сказал это ровно: «ХГЧ положительный. Ты беременна». И она... запустилась. Как заведённая машинка. — Что мне делать?! — взвизгнула она, и слёзы тут же хлынули ручьём. — Я беременна от врага! «Я тоже не в восторге», — пронеслось в голове, раздражаясь её истеричным тоном. — Почему твой член такой рабочий?! — обвинила она меня, смахивая слёзы кулаком. — А твоя матка не виновата, что ли? — парировал я, уже теряя терпение. Она разревелась ещё сильнее. Я попытался её обнять — она начала молотить по мне кулаками, дикая, неуправляемая. — Отстань, злодей! — Почему я злодей?! — Ты козни строишь, ещё и соблазнил меня! — выпалила она, всхлипывая. — А мне рожать! Мне всего двадцать шесть, я слишком молода! — Двадцать шесть? — я невольно ахнул. — Да! — она злобно ткнула взглядом в меня. — Меня соблазнил старик! — завопила она. — Мне всего тридцать пять, — возмутился уже я. — Нет! Ты старый злодей-соблазнитель! — она вскочила и прижалась ко мне вплотную, её мокрое от слёз лицо в сантиметре от моего. Всё. Терпение лопнуло. — Хорошо, — тихо сказал я, прижимая её к себе так, что она взвизгнула. — Только вот это ты меня потащила к себе. Это ты просила тебя трахнуть. — Я наклонился к её уху, чувствуя, как она дрожит. — Даже киску сама раздвигала. А потом умоляла кончить в себя. Она затихла. Всё её буйное сопротивление схлынуло, оставив только мелкую дрожь. Она не отстранялась. Её глаза, огромные и мокрые, уставились мне в грудь. Слёзы скатывались с подбородка и падали на её собственную обнажённую кожу. — Нечего сказать, крольчонок? — я не смог сдержать ухмылки. — Ты взрослый мужчина! Мог и отказать! — выпалила она, не признавая вины. Моему восхищению — или изумлению — не было предела. — Вау. А не ты ли напала на мой член? — огрызнулся я. — Ты мог оттолкнуть! — Да ты к нему присосалась, как пиявка! — Нечего было ждать у моря погоды, сбежал бы сразу! — Ты меня не пускала! Сама на меня напрыгнула! — Да у тебя мышц больше, чем у меня! Кому ты это рассказываешь? — её лицо было так близко, что я чувствовал её прерывистое, горячее дыхание. Я прошелся взглядом от её сверкающих глаз к поджатым, дрожащим губам. И они вдруг расслабились. Размягчились. Всё. Я больше не могу. Она невыносима. Она прекрасна. Она впилась в мои губы первой — страстно, жадно, почти зло. Этот поцелуй был не лаской, а нападением, и я сдался без боя. Каждый её стон, каждый вздох проходил через меня током. Руки её уже рылись в моей одежде, сдирая свитер, стягивая брюки. Я ответил тем же — одним резким движением освободил её от всего лишнего. Она рухнула на кровать, грудь вздымалась, глаза пожирали меня с головы до ног. Я снова накрыл её собой, губы, зубы, язык — всё было пущено в ход, чтобы пометить, залить, поглотить. Она стонала, выгибаясь, а её киска... конечно же, уже сочилась. — Опять течёт, — прошептал я, проводя пальцами по влажным складкам. Она смущённо отвернулась, но стоны её от этого только участились. — Сколько раз дрочила, пока меня не было? — спросил я просто так, чтобы поддеть. Она вздрогнула, глаза округлились. — Ты... следил? — Значит, угадал, — торжествующе усмехнулся я. Её внутренности в ответ сжались вокруг моих пальцев, горячие и влажные. — Ты!.. — начала она, но её начало накрывать. — Ах... х-а... — Кончай, крольчонок, — приказал я, ускоряя движения. — Давай. И она кончила, содрогаясь всем телом. Я тут же приставил к её входу свой член, уже готовый взорваться, и начал водить, дразня. — Признай, что виновата. — Нет... это ты... — она стонала, её бёдра беспомощно двигались навстречу. — Тогда буду дразнить. — Тогда и ты не кончишь, — выдохнула она с вызовом. — Туше, — сдался я. Поражение было сладким. Я вошёл медленно, заставив нас обоих простонать от этого ощущения. Она выгнулась, её руки обвили мою шею, губы вновь нашли мои — сладкие, требовательные. Я ускорился, и её стоны растворились у меня во рту, стали частью моего дыхания. И когда она сжалась в очередном оргазме, она... укусила меня. За губу. До крови. — Ммм... крольчонок... — простонал я, и это стало моей капитуляцией. Я кончил в неё, глубоко, содрогаясь. Она оторвалась, её взгляд стал ясным, почти невинным. — Прости, — прошептала она и аккуратно, почти нежно, облизала кровь с моей губы. Я рухнул рядом, дыхание сбито. Она без слов прильнула, положив голову мне на грудь. Не примирение. Не подчинение. Какая-то странная, молчаливая капитуляция обоих. Я, Рёмен Сукуна, пал к ногам этой рыдающей, дерзкой, невыносимой девчонки. И чёрт побери, мне это понравилось.

***

Я проснулся от того, что она ворочалась. Не во сне — сознательно. Её спина была напряжена, дыхание нарочито ровным. Она не спала. И притворялась, что спит, чтобы не говорить со мной. Вчерашняя буря отступила, оставив после себя странный, хрупкий лёд. И я, и она — мы обжаловали приговор, но апелляция лишь ужесточила условия. Теперь у нас был общий срок — девять месяцев. И общая проблема — друг друга. Я медленно поднялся. Она замерла. Я оделся, не глядя на неё, и вышел в кабинет. Первый звонок был врачу. Не тому, вчерашнему. Моему личному. Самому дорогому и молчаливому. — Нужно наблюдение. Еженедельное. Полная программа: анализы, УЗИ, психологический профиль, диета. И тишина. Абсолютная. Вы понимаете. — Понимаю, господин Сукуна, — ответил голос в трубке. Никаких вопросов. Второй звонок — юристу. — Изучите все варианты юридического оформления отцовства и опекунства в моей ситуации. С упором на... досрочное получение полных прав в случае неадекватности матери. Я говорил тихо, глядя в окно на серое лондонское утро. В дверном проёме отразилось движение. Она стояла там, в моей же футболке, слишком большой для неё, и слушала. Не подслушивала — слушала открыто. С вызовом. Я положил трубку. Повернулся. — Тебе не положено быть здесь, — сказал я ровно. — Здесь где? — она скрестила руки на груди. Футболка сползла с одного плеча. — В этом доме? В этой комнате? Или в целом в твоей жизни, старичок? Она использовала мою же вчерашнюю уязвимость как оружие. Умно. — В моём кабинете во время деловых звонков. — А что, здесь есть правила? — она сделала шаг вперёд. Глаза больше не были заплаканными. Они были острыми, зелёными, как битое стекло. — Ты их не озвучил. Значит, я могу где хочу. Пока я ношу твоего наследника. Она играла в мою игру. Играла грубо, без тонкостей, но играла. — Правило первое, — сказал я, подходя к ней. — Ты не вмешиваешься в мои дела. — А мои дела? — она не отступила. — Ты уже вовсю в них вмешался. Врачи, юристы... Что дальше? Надзиратель на каждую мою щекотку? Она была права. И это бесило. — Я обеспечиваю безопасность. Ребёнка. — Ребёнка, — она повторила, и её губы искривились в чём-то, похожем на улыбку, но без капли веселья. — А мою безопасность? Или я — просто инкубатор, который нужно кормить и охранять, пока он не выдаст продукт? Она взяла со стола мой холодный кофе и отхлебнула. Поморщилась. — Отвратительно. Как ты это пьёшь? — Это не твоё дело. — Всё, что происходит с инкубатором, — его дело, — парировала она, ставя чашку на место. — Стресс, плохое питание, гадкий кофе... Всё это вредит продукту. Значит, теперь и твоё. Она повернулась и пошла к двери, нарочито медленно, демонстрируя, что уходит сама, а не потому, что я её выгнал. — Дженнифер, — остановил я её. Она обернулась, брови вопросительно взлетели вверх. — Да, злодей? Я подошёл, взял её за подбородок. Нежно, но так, чтобы она не могла отвернуться. — Ты играешь с огнём. Ты думаешь, беременность делает тебя неуязвимой. Ошибаешься. Она делает тебя в тысячу раз ценнее. И в тысячу раз... удобнее для контроля. Не испытывай моё терпение. Она выдержала мой взгляд. В её зрачках не было страха. Был холодный, расчётливый гнев. — А ты не испытывай мою покорность, — тихо ответила она. — Потому что её нет. Есть только временное перемирие. И если ты превратишь эти месяцы в тюрьму... — она сделала паузу, и в её голосе впервые зазвучала не детская обида, а стальная, взрослая угроза, — ...то я превращу их в ад для нас обоих. У инкубатора, знаешь ли, тоже есть рычаги. Она высвободила подбородок и вышла, оставив дверь открытой. Я остался стоять посреди кабинета. Кофе горчил на языке. Враги были понятны. Соперники — предсказуемы. Эта... эта девчонка была чем-то иным. Слабой, истеричной, абсолютно зависимой — и при этом опасной, как бомба с непредсказуемым детонатором. Она не просила. Она не умоляла. Она объявляла условия. И самое чудовищное было в том, что часть меня — та самая, что вчера «пала к её ногам» — слышала в её голосе не пустую угрозу, а обещание. И вместо ярости чувствовала... азарт. Игра только начиналась. И впервые за долгие годы я не мог быть уверен, что шахматная доска под моими ногами — моя.

***

Следующие несколько дней Дженнифер вела себя... идеально. Слишком идеально. Она ела всё, что прописал диетолог, гуляла ровно час, ложилась спать по расписанию. Она была вежливой, тихой, предсказуемой — живой манекен, воплощение «инкубатора». И это бесило меня больше любой истерики. Я ловил себя на том, что жду её дерзости, её язвительных «старичок», её молчаливого вызова. Но получал только покорный кивок и опущенные ресницы. Перелом наступил вечером на третий день. Я засиделся в кабинете, разбирая сложный отчёт о кибератаке на одного из своих подставных предприятий. В дверь постучали — тихо, почти неслышно. — Войди. Она вошла, держа в руках поднос. На нём стояла чашка дымящегося какао. Я как-то проронил, что ненавижу горький кофе по вечерам. И небольшая тарелка с безе. — Ты не обедал, — сказала она просто, ставя поднос на край стола. — Доктор сказал, что стресс и пустой желудок вредят... ну, ты знаешь кому. Она была в тех же мягких штанах и свитере, волосы собраны в небрежный пучок. Никакого намёка на кокетство. Только забота. Холодная, расчётливая забота «инкубатора» о состоянии «протектора». Но когда она наклонилась, чтобы поправить салфетку, запах её шампуня — яблоко и корица — ударил мне в нос. Простой, домашний, безумно отвлекающий. — Я не просил, — буркнул я, не отрываясь от экрана. — А я и не спрашивала, — парировала она тем же ровным тоном. — Это в моих интересах. Спокойный, сытый охранник полезнее для продукта, чем голодный и злой. Она повернулась, чтобы уйти. И тут я не выдержал. — Довольна? Она остановилась у двери, обернулась. На её лице мелькнуло что-то — не улыбка, а тень прежней дерзости. — Что именно? — Своей маленькой местью. Ты превращаешься в идеальную картинку, чтобы донести мысль: «Смотри, какой скучной я могу быть по твоим правилам». Она пожала плечами. — Я просто следую инструкциям. Разве не этого ты хотел? Полного контроля? Она ушла, оставив меня наедине с какао, которое оказалось идеальной температуры и вкуса, и с грызущим ощущением, что я только что проиграл какой-то невидимый раунд.

***

На следующий день она появилась в спортзале, когда я заканчивал тренировку. Не для занятий — она сидела на велотренажёре, медленно крутя педали, и читала какую-то техническую литературу по моему бизнесу, которую «случайно» нашла в библиотеке. Она не смотрела на меня. Она просто была там. В зоне моего личного пространства, в том состоянии, когда я был разгорячён, с обнажённым торсом, уязвимый. — Интересное чтиво? — не удержался я, вытирая лицо полотенцем. — Достаточно, — она перевернула страницу, не глядя. — Чтобы понять, насколько ты недооцениваешь риски в азиатском секторе. У тебя там дыра в логистике размером с эту комнату. Я замер. Это была не женская лесть. Это был профессиональный, точный, опасный комментарий. От неё. От «инкубатора». — И что ты предлагаешь? — спросил я, подходя ближе. Капли пота скатывались по моей груди. Я видел, как её взгляд на секунду соскользнул вниз, прежде чем вернуться к странице. — Мне предлагать? Я же просто контейнер. Моё мнение не имеет значения, разве нет? — Она закрыла книгу, посмотрела на меня. И в её голубых глазах не было ни страха, ни вызова. Было спокойное, почти ласковое превосходство. — Я просто констатирую факт. Для общего блага. Она сошла с тренажёра и вышла, оставив меня с чувством, что меня только что обезоружили. Сначала едой, потом — моим же собственным оружием, бизнесом. Она не нападала. Она демонстрировала. Показывала, что может быть полезной. Интересной. Незаменимой не только как мать моего ребёнка, но и как... что-то ещё. И самое ужасное — это работало. Я ловил себя на том, что жду её появления. Что анализирую её слова. Что злюсь на её покорность и... скучаю по её дерзости.

***

Вечером она пришла в мою спальню (теперь это была наша общая комната по факту) раньше моя. И когда я вошёл, она стояла у моего гардероба, примеряя один из моих шёлковых халатов. Он был на ней огромен, полы волочились по полу. Она ловила своё отражение в зеркале, и выражение её лица было задумчивым, почти невинным. — Он пахнет тобой, — сказала она, не оборачиваясь. — Дорогим мылом, кожей и... властью. Интересное сочетание. — Сними, — сказал я, но в голосе не было привычной команды. Была хрипота. Она повернулась, обернувшись в материал. — А что, мне нельзя? Я же должна быть под твоей защитой. А что может быть безопаснее, чем твоя собственная одежда? — Она сделала шаг к нему. — Это же буквально твоя вторая кожа. Ты сам сказал. Она стояла так близко. Халат рухнул, обнажив ключицу, гладкую, бледную кожу. Она не пыталась меня соблазнить. Она... исследовала. Исследовала мою реакцию. Играла с границами, которые я сам установил. Я не двинулся с места. Я позволил ей выиграть этот раунд. Позволил ей подойти, поднять руку и поправить мокрый локон у меня на лбу. Её пальцы были прохладными. — Ты сегодня какой-то напряжённый, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Может, потому что контроль — это иллюзия? Особенно над тем, кто... начинает тебе нравиться? Она не поцеловала меня. Она просто усмехнулась — той самой, хитрой, кошачьей усмешкой — и отошла к кровати, оставив меня стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем и леденящим осознанием: Она больше не пытается сбежать или угрожать. Она взяла меня в осаду. И осаждала не стенами и угрозами, а тишиной, какао, профессиональными замечаниями и запахом своего шампуня на его халате. И я, Рёмен Сукуна, король подпольного мира, мастер манипуляций, впервые в жизни чувствовал, как почва уходит из-под ног. Не потому что меня атаковали. А потому что меня... обхаживали. И это было в тысячу раз опаснее.

***

Что-то было не так. Дом, обычно безупречно тихий и подконтрольный, теперь имел... пульс. Её пульс. Я ловил себя на том, что прислушивается к отдалённому шороху её страниц в библиотеке, к лёгкому стуку её чашки о блюдце. И это раздражало. Нет, не раздражало — беспокоило. Я заметил, что перечитывает одни и те же строки в отчёте, потому что мысленно возвращался к её вчерашнему замечанию про логистику. Чёрт побери, она была права. Я поручил своим аналитикам проверить — и они нашли уязвимость. Моя собственная система безопасности, которую я выстраивал годами, оказалась слепа к тому, что с первого взгляда увидела девчонка в его халате. Это было невыносимо. Я должен был вернуть контроль. Не над ней — над ситуацией. Над собой. Я нашёл её в зимнем саду. Она сидела на той же каменной скамье, но не с книгой, а с планшетом, что-то быстро рисуя стилусом. На ней были простые лосины и свободная футболка, волосы спадали на плечи светлым водопадом. Она что-то напевала себе под нос. Была расслабленной. Домашней. У меня что-то ёкнуло в груди — не ярость, а что-то острое, почти... зависть к её спокойствию. — Чем занята? — спросил я, и голос прозвучал резче, чем я планировал. Я хотел звучать равнодушно, но получился... заинтересованно. Она вздрогнула и подняла на меня глаза. Голубые, как летнее небо после грозы, без тени вчерашней хитрой усмешки. Просто удивлённые. — Эскиз, — сказала она, поворачивая ко мне планшет. На экране была схематичная, но грамотная архитектурная диаграмма. — Перепланировка виртуальной среды для изолированного тестирования. Та, что у тебя сейчас, — дырявая, как решето. Любой стажёр может слить данные. Я смотрел то на диаграмму, то на её серьёзное лицо. В её взгляде не было вызова. Была простая деловая уверенность. И это сводило с ума. — Ты где этому научилась? — я не мог сдержать вопрос. — Я же работала в «Годжо», — она пожала плечами, как будто это было очевидно. — Не на должности секретарши. Я была младшим архитектором в отделе кибербезопасности. Пока не... — она запнулась, и тень промелькнула по её лицу. Пока не сошла с ума по нему, по Годжо. Пока не опустилась. Я это понял без слов. И понял другое: я заполучил не просто случайную сотрудницу. Я заполучил ценный актив, который сам же и уничтожил своим ударом по «Годжо». Ирония была горькой, как полынь. Я сел рядом с ней на скамью, нарушив привычную дистанцию. Она не отодвинулась. Просто смотрела на него, ожидая. — Покажи подробнее, — сказал я, указывая на планшет. Не приказ. Почти просьба. И она показала. Говорила чётко, технично, её пальцы летали по экрану, выделяя слабые места. Я слушал. И слушал не только слова. Я слушал её голос — низкий, увлечённый, без намёка на прежнюю истерику. Смотрел, как её ресницы отбрасывают тень на щёки, как губы двигаются, произнося сложные термины. Я подкатывал. Чёрт возьми, я это понимал. Я, Рёмен Сукуна, подсаживался к своей заложнице, чтобы... чтобы поговорить о работе. Чтобы услышать её мнение. Чтобы видеть, как загораются её глаза. — ...вот здесь нужно жёсткое разделение прав, — закончила она и наконец посмотрела на меня. Встретилась взглядом. Заметила, как близко я сижу. Её дыхание на секунду сбилось. — Всё. Больше нечего критиковать. Пока что. Я не отвёл взгляда. — Ты... неожиданна, — произнёс я, и слова вышли тише, почти на грани шёпота. Она смутилась. На её щеках выступил лёгкий румянец. И это было не игрой. Это была настоящая, искренняя реакция. Она опустила глаза на планшет. — Это... просто моя работа. Вернее, была. — Могла бы быть снова, — вырвалось у меня. Сам не понял зачем. Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде появилась та самая, знакомая острота. — В твоём штате? Врага? Чтобы взрывать твоих конкурентов изнутри? — Чтобы защищать то, что теперь важно, — ответил я, и мой взгляд невольно скользнул вниз, к её ещё плоскому животу. Она замерла. Потом медленно покачала головой, и на её губах появилась грустная, понимающая улыбка. — Ох уж эти твои «активы» и «важные вещи». Ладно. Дай подумать. Она встала, взяла планшет и пошла к выходу из сада. На пороге обернулась. — Кстати, — сказала она с лёгкостью, которой не было секунду назад. — Повар готовит стейки на ужин. Я сказала, что ты, старичок, наверное, устал от своей пресной диеты и хочешь чего-то серьёзного. Не возражаешь? И не дожидаясь ответа, скрылась за дверью. Я остался сидеть на скамье, в густом, влажном воздухе, пахнущем её духами (яблоко, корица... и что-то новое, цветочное, будто она сегодня специально...). Я только что предложил ей работу. Почти умолял её использовать её ум. Я нарушил все свои правила: сблизился, проявил интерес, показал уважение. И самое чудовищное — я жаждал её ответа. Ждал ужина. Хотел снова увидеть, как она улыбнётся этой своей хитрой, грустной улыбкой. Она взяла меня в осаду без единого выстрела. А теперь заманивала в ловушку, наживкой из меня же собственных слабостей: интеллектуального голода, уважения к компетентности... и того неуёмного, дикого интереса, который я уже не мог отрицать. Я действительно попал в сети. И теперь я, как мотылёк, начинал биться о невидимые стены, всё больше запутываясь в паутине, которую сплела для него голубоглазая, невыносимая, прекрасная крольчиха. И я даже не пытался вырваться. Я хотел посмотреть, что будет дальше.

***

Ужин был идеальным. Стейк — средней прожарки, с кровавым соком, как она и предсказала, что я «захочу». Вино — крепкое, бархатистое. Свечи. Тишина, но не та, гнетущая, что была раньше. Напряжённая, густая, как перед грозой. Она сидела напротив. Надела что-то простое — тёмное платье, скрывающее новые, едва уловимые линии тела. Волосы свободно спадали на плечи. Она ела медленно, с аппетитом, изредка поднимая на меня глаза. Голубые. Спокойные. Без страха, без вызова, без той деловой хватки, что была днём. Просто смотрела. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, во мне что-то коротко и глухо щёлкало, как замок. Я пытался говорить о деле. О том самом, что она нашла. — Твоя диаграмма... она рабочая. Мы внедрим изменения на следующей неделе. — Хорошо, — кивнула она, отрезая кусок мяса. — Только проследи, чтобы Циммерман из отдела тестирования не саботировал. У него там свои интересы. Я чуть не поперхнулся вином. Циммерман. Мой же человек, которого я считал лояльным. Как она...? Она увидела это за один вечер, просматривая сухие отчёты? — Откуда ты знаешь про Циммермана? Она пожала плечом, и уголок её губ дрогнул. — Паттерны в логах доступа. Он слишком часто лезет не в свои базы данных, маскируя это под стресс-тесты. Любитель. Если хочешь, завтра покажу. «Если хочешь». Не «я докажу» или «ты должен». «Если хочешь». Она давала мне выбор. Иллюзию контроля. Ту самую, которую я так ценил и которой теперь был лишён. Я отпил вина, чувствуя, как оно обжигает горло, но не может согреть холодок внутри. Я проигрывал. Не ей. Самому себе. Той части себя, которая всё больше смотрела на неё не как на проблему или актив, а как на... на что-то невероятно живое, острое, необходимое. — Почему ты это делаешь? — спросил я наконец, отложив нож. Звук металла о фарфор был невыносимо громким. — Помогать. Советовать. Ты же ненавидишь меня. Она положила вилку, вытерла губы салфеткой. Движение было медленным, театральным. — Ненависть — это роскошь, — сказала она тихо. — У меня сейчас нет на неё ресурсов. Есть ребёнок. Есть я. И есть ты — единственная стена между нами и всем миром, который сейчас, наверное, хочет нас растерзать. — Она посмотрела прямо на меня. — Ненавидеть стену — глупо. Её нужно укреплять. Или... находить в ней бойницы, чтобы самому стрелять, когда придёт время. Откровенность ударила, как пощёчина. Чистая, ледяная, без прикрас. Она не играла в невинность. Она говорила: я использую тебя, потому что ты полезен. И в этой чудовищной прагматичности было больше уважения, чем во всех её прошлых слёзах и криках. — Так это расчёт, — проговорил я, и голос мой звучал чужим, пустым. — Всё — расчёт, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было радости. Была усталая мудрость, которой у неё не должно было быть в двадцать шесть. — Даже эта еда. Даже этот разговор. Даже то, как я сейчас смотрю на тебя. Всё — часть уравнения под названием «выжить». Ты же сам меня этому учил, Сукуна. Просто теперь я применяю твои же методы. Она взяла бокал, сделала маленький глоток. Свет свечи играл в её голубых глазах, превращая их в два бездонных омута. — Ты проиграл, — произнесла она не как торжество, а как констатацию. Тише шёпота. — Не мне. Ты проиграл той игре, которую начал, когда привёз меня сюда. Ты хотел контролировать переменную. А теперь переменная контролирует тебя. Через твой собственный разум. Через твоё... любопытство ко мне. Я не нашёлся, что ответить. Потому что она была права. Абсолютно, безжалостно права. Я сидел здесь, за своим же столом, пил своё же вино, и чувствовал себя побеждённым. Не силой, не угрозой. Спокойствием. Умом. Её умом. — Что ты хочешь? — спросил я. Капитуляция. Полная и безоговорочная. — Пока? — Она откинулась на спинку стула, изучая меня. — Ничего нового. Безопасность. Уважение. И... возможно, долю в том бизнесе, который я буду тебе помогать защищать. В конце концов, ребёнку нужно наследство. И его матери — гарантии. Она говорила как равная. Как партнёр. И самое страшное — я уже не мог воспринимать её иначе. — Договорились, — выдохнул я. И эти два слова значили больше, чем все контракты, подписанные мной за всю жизнь. Мы допили ужин в молчании. Но это молчание было иным. В нём не было борьбы. Было... перемирие. Признание новых границ. Новых правил. Когда она поднялась, чтобы уйти, я встал вслед за ней. Инстинктивно. Не как тюремщик. Как... — Я провожу тебя, — сказал я. Глупо. В её же доме. — Не надо, — она мягко остановила меня, положив ладонь мне на грудь. Касание было лёгким, но оно обожгло кожу даже через ткань рубашки. — Останься. Допий вино. Подумай над условиями. Я... я устала. И она ушла. Не убежала. Ушла. Оставив меня одного в огромной, внезапно пустой столовой, с полным бокалом и пустотой внутри, которая кричала громче любого скандала. Я проиграл. Не в борьбе за власть — в борьбе за дистанцию. Она её уничтожила. Не сексом, не угрозами. Своим существованием. Своим холодным, блестящим интеллектом. Своей способностью видеть меня насквозь. Я допил вино. Оно было горьким. Как вкус поражения, которое пахло яблоком и корицей и смотрело на меня бездонными, голубыми, победившими глазами.

***

Виски. Я выпил его слишком много. Не чтобы забыть — чтобы понять. Но понимание приходило обрывками, острыми, как осколки стекла. Кабинет давил на меня. Тишина в доме, теперь лишённая её шагов, её дыхания за стеной, была громче любого крика. Я поднялся в спальню. Нашу спальню. Дверь была приоткрыта. Свет из коридора упал на кровать. Она лежала на боку, спиной ко мне, укрывшись до подбородка. Дышала ровно. Спала. Тихий протест вспыхнул где-то в груди. Как она может спать? После всего? После того, как перевернула мой мир с ног на голову и спокойно отправилась отдыхать? Я сбросил пиджак, с трудом расстегнул рубашку и рухнул на край кровати. Матрас прогнулся. Она не шевельнулась. Слишком неподвижно. Слишком… неестественно. Притворяется. Мысль ударила с ясностью, которую не смог заглушить даже алкоголь. Она не спит. Она лежит и слушает. Ждёт, что я сделаю. Игра продолжается. Даже здесь, в темноте. И вместо злости меня накрыла волна чего-то иного. Усталости? Признания поражения? Неважно. Я повалился на подушку рядом с ней, повернулся на бок и обнял её. Тело её напряглось на секунду — мелкая, предательская дрожь, прежде чем снова стать расслабленным, «спящим». Я прижал лицо к её волосам. Пахло яблоком. Тишиной. Победой. Голова гудела. Язык стал тяжёлым, слова формировались где-то глубоко внутри и вырывались наружу, минуя все фильтры, все барьеры. — Врёшь, — прохрипел я прямо в её шею, в тёплую кожу под волосами. — Не спишь. Знаю. Она не ответила. Но дыхание её сбилось. Ещё на одно, неуловимое мгновение. — И… чёрт с тобой, — продолжил я, и мои пальцы впились в ткань её ночнушки на животе, нежно, но цепко. — Ври. Притворяйся. Ты… ты лучше любой игры. Любой победы. Я замолчал, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Оно билось так, будто хотело вырваться и остаться здесь, в этой постели, рядом с ней. Алкоголь снял последние замки. — Скучал, — выдохнул я, и это слово повисло в темноте, громкое, как выстрел, и беззащитное, как ребёнок. — По тебе, крольчонок. По твоим… дурацким, острым словам. По тому, как ты смотришь на меня, будто видишь насквозь. По… по этому. Я обнял её крепче, почти жадно, чувствуя, как её тело постепенно, миллиметр за миллиметром, расслабляется в моих руках. Она всё ещё не открывала глаза. Но она слушала. Впитывала каждое слово. — Ненавижу это, — прошипел я уже себе в волосы ей. — Ненавижу, что ты права. Ненавижу, что ты… нужна. Не как инкубатор. Как ты. Последние слова сорвались шёпотом, полным отчаяния и обречённого признания. Я замолчал, прижавшись лбом к её спине. Мир плыл. Голова была тяжёлой. Но в груди было странно, непривычно… спокойно. Как будто я наконец сложил оружие перед противником, который оказался сильнее. И в этом не было стыда. Была только усталая, пьяная, всепоглощающая ясность. Через несколько минут её дыхание стало по-настоящему ровным и глубоким. Или она просто стала лучше притворяться. Неважно. Я оставался там, обняв её, погружаясь в сон, где не было ни побед, ни поражений, а только тёплое, живое существо в моих руках и тихий, невысказанный договор, подписанный в темноте: ты победил. Я сдаюсь. Но никуда не ухожу. И впервые за много-много лет сон пришёл быстро, без привычных кошмаров. Просто пустота. Тишина. И странное чувство, что эта клетка, в которой мы оба оказались, может быть, и не такая уж тесная. Если не пытаться из неё вырваться.