Белый плен

Дженнифер. Тяжесть на теле была приятной. Тёплой. Настоящей. Я открыла глаза, и мир сузился до его лица, так близко к моему. Он спал. Брови слегка нахмурены, губы расслаблены. Совсем не похож на того «злодея», что кричал на меня в машине. Уязвимый. Беззащитный. И полностью в моей власти. Признание, прошептанное в темноте, всё ещё звенело у меня в ушах. «Скучал по тебе». Он скучал. Не по инкубатору. По мне. Эта мысль заставила сердце ёкнуть с такой силой, что я боялась, он проснётся. Я не знала, что ему ответить. Поэтому просто... наблюдала. Пила этот момент. А потом меня потянуло. Ближе. К его губам. Первый поцелуй был осторожным, пробным. Он не среагировал. Второй — настойчивее. Снова тишина. «Он жив вообще?» — мелькнула дурацкая мысль. И тут его брови дрогнули. Я решилась на третий. И как только мои губы коснулись его — его глаза открылись. Янтарные, сонные, фокусирующиеся прямо на мне. Я вскрикнула от неожиданности, а он... улыбнулся. Ленивой, довольной улыбкой кота, поймавшего мышь, которая сама прыгнула ему в лапы. — Какой приятный будильник, — прохрипел он, и его голос был низким, бархатным от сна. — Ты меня напугал! — возмутилась я, щипая его за руку, но без злости. Так, для проформы. — Прости, прости. Я думал, это сон, — он не отпускал, а лишь притянул меня ещё ближе, так что между нами не осталось и сантиметра воздуха. Его запах — сон, виски, мужчина — окутал меня. — Отстань от меня, — попыталась я вырваться, но это было бесполезно. И неискренне. Мы лежали так, смотря друг другу в глаза. В его не было ни насмешки, ни холодного расчёта. Было... тёплое, удивлённое любопытство. И что-то ещё. Что-то, от чего по спине побежали мурашки. — Теперь ты знаешь, — тихо сказала я, не в силах выдержать этот взгляд. — Что именно? — Что я тоже... не спала. И слышала всё. Он не ответил. Просто провёл большим пальцем по моей щеке, по линии скулы. Движение было бесконечно нежным. Дразнящим. — И? — он поднял бровь. — Каков вердикт, крольчонок? Я замерла. Вердикт? Вердикт был в том, что я проиграла свою собственную игру. Потому что я больше не хотела его побеждать. Я хотела... этого. Утра. Его рук. Этого странного, немого диалога. — Вердикт... — начала я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку, которой я не в силах была сопротивляться. — Вердикт таков: ты отвратительный актёр. Но... милый. Когда не пытаешься быть злодеем. Он рассмеялся. Тихим, счастливым смехом, который, казалось, вибрировал у меня в груди. — А ты — ужасная соблазнительница. Слишком прямолинейная. — Он наклонился, и его губы снова оказались в сантиметре от моих. — Но... неотразимая. И на этот раз поцеловал он. Нежно. Медленно. Без спешки, словно у нас впереди была целая вечность, а не просто утро. Поцелуй, который ставил точку на войне и открывал что-то новое. Что-то опасное, непредсказуемое и безумно желанное. Когда мы наконец разъединились, дыхание было сбито у обоих. — Значит, перемирие? — прошептал он, и в его глазах я увидела не тюремщика, не стратега, а человека. Сложного, сломленного, опасного... но человека, который скучал именно по мне. — Не перемирие, — поправила я, касаясь его губы кончиком пальца. — Коалиция. На новых условиях. Он усмехнулся, поняв. — Какие условия? — Завтрак в постель, — заявила я, снова чувствуя себя дерзкой, сильной, живой. — И... никаких больше «инкубаторов». Никогда. Он смотрел на меня, и в его янтарных глазах плясали искры — не злобы, а азарта. Азарта от новой игры, правила в которой мы только что написали вместе. — Принято, — он склонил голову в почтительном поклоне, не выпуская меня из объятий. — Мадам союзник. Мы снова засмеялись. Просто так. Потому что война кончилась. И в этой внезапной, лёгкой тишине его рука, лежавшая у меня на талии, медленно, почти нерешительно сместилась вниз. Тёплая, тяжёлая ладонь легла плашмя мне на низ живота, там, где под кожей и мышцами, ещё невидимое, уже пульсировало начало новой жизни. Он не смотрел на меня. Смотрел куда-то поверх моей головы, но кончики его пальцев начали медленно, едва уловимо, водить по плоскому пока ещё месту, где спал наш ребёнок. Круги. Бесконечно бережные, будто он боялся разбудить. Весь мой смех застрял в горле. Воздух перестал поступать. Это было не похоже на всё, что было между нами до этого. Ни на гнев, ни на страсть, ни на расчёт. Это было... признание самого факта. Прямо здесь, под его рукой. Тише шёпота. Громче выстрела. Я не двигалась. Боялась спугнуть этот странный, нежный момент, который был страшнее любой его угрозы. Потому что угрозы можно отразить. А от этой тихой, почти отеческой ласки, этого немого разговора с тем, что было ещё частью меня, но уже и частью его, не было защиты. Она разбивала последние стены и забиралась прямо в душу. «Коалиция», — вспомнила я своё же слово. Да. Вот он, первый, неписанный пункт нашего договора. Общая территория. Отмеченная теплом его ладони на моей коже, под которой билось и наше общее будущее. Он так и не сказал ни слова. Просто продолжал гладить то место, где его кровь и моя теперь были связаны навсегда. А я лежала, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца и к этому невероятному, вселяющему ужас спокойствию, что разлилось по жилам вместе с теплом его ладони. Союз был скреплён не рукопожатием, а этим. И теперь он казался нерушимым.