Сикль на счастье

      Она начала с того дня, когда Гарри сделал ей предложение.       Драко слушал, не перебивая, и его самопишущее перо летало над блокнотом, фиксируя не слова — намёки и тезисы. Точки, за которые потом можно будет потянуть. Дождь в тот день был такой, что Хогвартс казался подводным царством, говорила она. Гарри промок до нитки, потому что его мантия-невидимка (представьте себе, он всё ещё таскал её с собой) дала течь, и он предстал перед ней в чёрном свитере, который облепил его как вторая кожа, и с цветком лилии, который он выловил из пруда, потому что настоящие давно увяли в его кармане.              — Лилия, — повторил Драко. — Оригинально. Поттер всегда умел дёргать за нужные струны.       Джинни усмехнулась. Усмешка вышла кривой, безрадостной.       — Он не давил на меня. Он просто... он всегда знал, что важно. Не головой — нутром. Это было его проклятие и его дар. Он чувствовал людей. А после возвращения... он перестал их чувствовать. Он научился имитировать.       Она замолчала, и Драко не торопил. В кафе было тихо, только шипел кофеваркой старый агрегат за стойкой да шахматисты в углу изредка переставляли фигуры с тяжёлым стуком дерева о дерево. За окном стемнело окончательно, и стекло превратилось в чёрное зеркало, в котором отражались их фигуры: он — бледный, в тёмном костюме, с лицом, вырезанным из слоновой кости; она — рыжая, напряжённая, сжатая в пружину.       — Можете что-то ещё вспомнить про сам момент его возвращения? — спросил Драко, когда пауза затянулась. — Детали. Запахи. Звуки. Слова. Даже те, что кажутся ерундой.       — Про ту ночь я, кажется, уже всё вам рассказала, — ответила она резко. — Больше ничего не помню. Там всё было... как в тумане. Я тогда ещё понадеялась, что ошибаюсь, что мне кажется. А потом, через много месяцев, был один вечер. Последний вечер, после которого я поняла: или я схожу с ума, или мне нужен кто-то, кто умеет видеть то, чего не видят другие. И я вспомнила про вас.       Она замолчала, собираясь с мыслями. Драко не торопил. Его перо замерло в воздухе, ожидая, когда хозяйка голоса продолжит.       — Это было три недели назад. Суббота. Детей мы отправили к маме — традиция такая, раз в месяц они ночуют у бабушки, мы с Гарри остаёмся вдвоём. Раньше мы эти вечера ждали, планировали. Кино, ресторан, иногда просто сидели дома, разговаривали, дурачились. А в этот раз... я поймала себя на мысли, что боюсь оставаться с ним наедине.       Она провела рукой по лицу, стирая невидимую паутину.       — Весь день я ходила сама не своя. Рано закончила в «Придире», хотя работы было много. Пришла домой, а он уже там. На кухне. Готовил ужин. Представляете? Гарри Поттер, который за десять лет брака научился только яичницу жарить и ту сжигал, вдруг готовит ужин. Рыба в каком-то соусе, овощи на пару, десерт — лимонный пирог. Всё как по писаному. Он даже фартук надел, смешной, в цветочек, который я купила когда-то на посмешище, а он тогда отказался в нём стоять у плиты.       Драко слушал, не перебивая, и видел, как её пальцы теребят рукав куртки. Маленькая деталь — она нервничала сильнее, чем хотела показать.       — Я села за стол. Он налил вина. Зажёг свечи. Поставил музыку — ту самую, маггловскую, что мы слушали на свадьбе. Помнил ведь. Идеально всё помнил. Я сидела, смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Потому что это был не он. Это был... актёр, который выучил роль лучше, чем сам оригинал когда-либо мог.       Она пожала плечами и вздрогнула, как кукла в руках неопытного кукловода.       — Мы ели. Он рассказывал о своей работе — теперь он в аналитическом отделе, сидит в кабинете, читает отчёты. Рассказывал увлечённо, с деталями, с именами. Спрашивал о моих статьях, о новых расследованиях «Придиры». Я отвечала односложно, а он не замечал. Или делал вид, что не замечает. Потом мы перешли в гостиную, пили чай, и он вдруг сказал: «Джин, я знаю, что последнее время тебе трудно. Я был занят, уставал, мало уделял внимания. Но я люблю тебя. И хочу, чтобы у нас всё было хорошо».       Голос её дрогнул, но она справилась.       — Он сказал это так... правильно. С такой интонацией, с таким взглядом, что любая другая женщина растаяла бы. А я сидела и думала: откуда он знает, что мне трудно? Откуда он знает, что я чувствую? Я ему ничего не говорила. Я уже год с ним почти не разговариваю — только о детях, о быте, о необходимом. И вдруг — такое признание. Как будто он прочитал мои мысли. Или... или кто-то ему подсказал.       Драко наклонился вперёд, и в глазах его появился тот самый холодный блеск, который заставлял клиентов платить любые деньги.       — И что вы ответили?       — Я сказала: «Спасибо, Гарри. Я тоже хочу, чтобы у нас всё было хорошо». И улыбнулась. Выдавила улыбку. Потом встала, сказала, что устала, и пошла в спальню. Но заснуть не смогла. Он пришёл через полчаса, лёг рядом, обнял меня со спины. Рука его была тёплой, тяжёлой, но я не чувствовала ничего. Пустота. Как будто меня обнимал манекен.       Она замолчала, глядя в пустоту перед собой. В кафе стало совсем тихо. Даже шахматисты, кажется, перестали двигать фигуры, прислушиваясь к чужой боли.       — Я не спала всю ночь, — продолжила она тихо. — Лежала, смотрела в потолок, слушала его дыхание. Ровное, спокойное, как у здорового человека. Ни храпа, ни всхлипов, ни бормотания во сне. Гарри раньше всегда ворочался, бормотал что-то, вздыхал. А этот дышал как по метроному. И тогда я поняла окончательно: я не могу так больше. Не могу жить с этой фальшивкой, притворяться, что всё нормально, играть в счастливую семью. Но если я уйду, если подам на развод, все решат, что я сошла с ума. Или что я чудовище, бросившее героя.       Она подняла глаза на Драко, и в них не было слёз. Только сухость и жжение.       — Наутро я встала раньше него. Сварила кофе, села в кухне и начала вспоминать всё, что знаю о вас. О вашей работе. О том, как вы развели леди Гринграсс с её мужем-маглом, хотя все говорили, что это невозможно. О том, как помогли семейству Ноттов разрулить тот страшный контракт с гоблинами. Вы ведь берётесь только за невозможное, да? За то, во что никто не верит?       Драко не ответил. Он смотрел на неё — на эту женщину, которая сидела перед ним и выворачивала себя наизнанку, потому что больше некому было поверить. И впервые за долгие годы он почувствовал что-то похожее на уважение. Не к её имени, не к её прошлому — к её решимости.       — Я нашла ваш адрес через одного клиента, — продолжала Джинни. — Он говорил, что вы принимаете только по рекомендациям и что просто так к вам не попасть. Тогда я придумала этот дурацкий способ с монетой. Сикль на счастье, да? В детстве мы бросали сикли в фонтан, загадывая желания. Я подумала: если он возьмёт монету, значит, судьба. Если нет — значит, я действительно схожу с ума и мне пора к мозгоправам.       Она усмехнулась, коротко и зло.       — Вы взяли. И вот я здесь. Рассказываю вам то, что не рассказывала никому. Даже себе, кажется, не рассказывала так подробно.       Драко молчал долго. Слишком долго для обычного разговора. Он смотрел в окно, в чёрное стекло, где отражался их столик, и думал о том, что ему тридцать лет, что он никого не любил по-настоящему, что его жизнь — это череда удачных сделок и неудачных попыток не сдохнуть от скуки. И что сейчас, в этой душной кафешке, напротив женщины, которую он когда-то ненавидел просто за то, что она была Уизли, он впервые за долгие годы чувствует что-то похожее на... сострадание? Нет, не так. На сопричастность. На то, что это дело — не просто работа. Что оно имеет значение. Какое — он пока не мог сформулировать, но оно было.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Я берусь. Но предупреждаю сразу: это будет долго, дорого и, возможно, опасно. Если тот, кто это сделал, способен подменить Поттера и стереть магическую клятву, он способен на многое. Мы будем копать медленно, аккуратно, по крупицам. Вы готовы к тому, что это займёт месяцы?       — Год уже прошёл, — ответила она. — Ещё несколько месяцев погоды не сделают.       — Тогда первое задание, — Драко вырвал лист из блокнота и протянул ей. — Напишите список. Всё, что вы помните о нём — о настоящем. Привычки, жесты, любимые и нелюбимые вещи, фразы, которые он часто повторял, запахи, звуки, мелочи. Всё, что делает человека человеком, а не куклой. Мы составим карту его личности. А потом начнём сверять с оригиналом.       Она взяла лист, сложила его пополам, убрала в карман куртки.       — А вы? Что будете делать вы?       — Я буду копать в другую сторону. Операция в Азкабане, куратор, целители, которые его осматривали. Ваш круг общения, его круг общения, все, кто мог иметь доступ к информации о вашей семье. Нужно выйти на того, кто знал достаточно, чтобы создать идеальную копию.       Он поднялся, застегнул пиджак.       — Встретимся через неделю. В это же время, в этом же месте. Приносите список и будьте готовы отвечать на новые вопросы. И ещё раз: никому ни слова. Ни Гермионе Грейнджер, ни вашим братьям, ни матери. Особенно матери. Матери чувствуют ложь лучше любых детекторов.       Джинни тоже встала. Они стояли друг напротив друга — двое взрослых людей, которых жизнь помотала так, что старые счёты казались детской обидой.       — Малфой, — окликнула она, когда он уже повернулся к выходу.       Он обернулся.       — Спасибо. За то, что выслушал. И за то, что поверил.       Он хотел сказать что-то язвительное, что-то вроде «я ещё не поверил, я просто заинтересовался», но почему-то не сказал. Вместо этого кивнул — коротко, сухо — и вышел в холодную январскую ночь.       Джинни осталась стоять у стола, глядя на дверь, за которой он исчез. Потом медленно опустилась на стул, достала из кармана сложенный лист и долго смотрела на него, не видя. Бармен подошёл, собрал пустые чашки, но она даже не заметила.       Впервые за год у неё было не просто чувство, что она сходит с ума. Впервые за год у неё был план. И союзник. Самый странный, самый неподходящий, самый невозможный союзник в мире.       Но выбора у неё не было. Или она доверяет Малфою, или остаётся одна в этом кошмаре навсегда.       За окном падал снег. Крупный, липкий, он ложился на мостовую, скрывая грязь и трещины, делая мир похожим на открытку. На красивую, фальшивую открытку, за которой не было ничего настоящего.