Сикль на счастье

      Она не пошла домой сразу. Просидела в кафе ещё час, допивая остывший кофе, который бармен подогревал дважды, и глядя в одну точку. Листок с заданием Малфоя лежал перед ней на столе, чистый, белый, издевательски пустой.       Напишите список. Всё, что вы помните о нём — о настоящем. Привычки, жесты, любимые и нелюбимые вещи, фразы, которые он часто повторял, запахи, звуки, мелочи.       Легко сказать. Попробуй-ка уместить человека в список. Попробуй вспомнить, каким он был, когда всё это дерьмо ещё не началось, когда ты ещё любила его, когда он был живым, а не этой ходячей идеальностью, от которой хочется закричать.       Она скомкала листок, сунула в карман, расплатилась и вышла на улицу.       Снег всё падал. Крупный, липкий, он ложился на плечи, на волосы, таял на щеках. Джинни шла пешком через Косой переулок, мимо закрытых лавок, мимо пьяных волшебников, вываливающихся из паба, мимо парочки, целующейся в подворотне. Ноги несли её сами, она даже не заметила, как дошла до каминной сети в «Дырявом котле», как аппарировала, как оказалась на пороге своего дома в Годриковой Впадине.       Дом встретил её теплом и светом. В гостиной горел камин, на кухне звякала посуда. Он был там. Конечно. Он всегда был там. Идеальный, предсказуемый, невыносимый.       — Джин? Это ты? — голос из кухни, ровный, приятный, с нужной интонацией обеспокоенности. — Я волновался. Ты задержалась.       Она скинула куртку, повесила на крючок, стряхнула снег с волос. Заставила себя улыбнуться — той самой улыбкой, которую отрепетировала за год.       — Работа. Статья про новый закон о драконах. Редактор бесился.       Он вышел из кухни в переднике в цветочек, с чашкой в руках. Горячий шоколад, её любимый, с маршмеллоу, которые она обожала, но которые Гарри терпеть не мог, потому что они были "приторно-детскими". И вот он стоял перед ней с этой чашкой, протягивал её, улыбался той самой кривоватой улыбкой, которую она когда-то любила до дрожи в коленях.       — Ты замёрзла. Выпей. Я ужин разогрею.       Она взяла чашку. Пальцы ощутили тепло. Шоколад пах ванилью и детством. Она улыбнулась шире, кивнула, прошла в гостиную, села в кресло, уставилась в огонь.       Он вернулся на кухню. Идеально. Не приставал с расспросами, не лез в душу, дал пространство. Всё, как в учебнике для идеальных мужей.       Джинни смотрела на огонь и вспоминала.

***

      Год назад. Три месяца до его ухода.       — Джин, я, кажется, влип.       Он сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и крутил в руках пустую бутылку из-под пива. Вечер был обычный, пятничный, дети спали наверху, они смотрели какой-то дурацкий фильм по маггловскому телевизору, который Гермиона им подарила, и вдруг он выключил звук и сказал это.       — В каком смысле? — она повернулась к нему, отставила бокал с вином.       — Мне дали новое задание. Азкабан.       Она помнит, как тогда сжалось сердце. Азкабан. Это слово всегда звучало как приговор. Даже после войны, даже после того, как дементоров убрали, тюрьма оставалась тюрьмой. Местом, где магия сходит с ума, где стены пропитаны отчаянием веков.       — Надолго?       — Полгода. Может, больше. Внедрение к банде контрабандистов. Они орудуют через Азкабан, используют заключённых как курьеров. Я должен буду войти под видом нового охранника, который сочувствует тёмным.       Она молчала. Смотрела на него, на его лицо, осунувшееся от новости, на зелёные глаза, в которых всегда было столько жизни, а сейчас — только тревога и вина.       — Это опасно, — сказала она. Не вопрос — утверждение.       — Всё опасно. Но это важно. Если мы не прикроем эту дыру, через год контрабанда запрещённых артефактов захлестнёт Британию.       Она вздохнула, подошла, села рядом с ним на пол. Он повернулся, уткнулся лбом ей в плечо. Она обняла его, запустила пальцы в его вечно лохматые волосы. Он пах гелем для душа, пивом и тем особенным запахом, который был только у него — смесь травы, озона и чего-то тёплого, домашнего.       — Только вернись, — сказала она. — Только вернись живым.       — Вернусь. Обещаю.       Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах была такая любовь, такая благодарность, что у неё перехватило дыхание. Он поцеловал её — жадно, отчаянно, как в последний раз. И она ответила.       Потом они занимались любовью прямо на полу у камина, торопливо, неловко, хихикая и вытираю слёзы одновременно. А после лежали, переплетясь, глядя на догорающие угли, и он говорил.       Говорил странные вещи.       — Там, в Министерстве, есть отдел. Секретный. Они занимаются… не знаю, как объяснить. Изучают магию и личность. Говорят, есть способы менять людей. Не зельями, не проклятиями. Чистой магией, но такой… системной. Как будто человека можно разобрать на части и собрать заново, убрав всё лишнее.       — Что за бред? — она приподнялась на локте, посмотрела на него. — Ты сколько выпил?       — Мне Робардс рассказывал. Перед заданием инструктаж был. Он сказал: если попадёшься, если тебя раскроют, они могут попытаться тебя "перепрограммировать". Это их новый метод. Вырезать старую личность, вживить новую. Как в том маггловском фильме, помнишь, про будущее, где людей делят на группы по способностям и стирают память?       — Гарри, это звучит как паранойя.       — Знаю. Но он не шутил. Сказал, что такие эксперименты уже были. В Азкабане. На добровольцах. Или не совсем добровольцах. Просто… будь осторожна. Если что-то пойдёт не так, если я вернусь и буду… не совсем я, ты должна знать. Это возможно.       Она тогда отмахнулась. Сказала, что он начитался страшилок, что Министерство не занимается такими вещами, что это против всех законов магии. Он не спорил. Просто смотрел на огонь и молчал.       А потом ушёл. И вернулся. И оказался прав.

***

      — Джин? Ужин готов.       Голос из кухни вырвал её из прошлого. Джинни моргнула, посмотрела на огонь, на свою руку, всё ещё сжимающую пустую чашку из-под шоколада. Она всё выпила, даже не заметив.       — Иду.       Она встала, поставила чашку на столик, пошла на кухню. Он накрыл на стол. Рыба, овощи, салат. Всё красиво, всё аппетитно. Он стоял у плиты, вытирая руки полотенцем, и улыбался.       — Садись. Я сегодня экспериментировал с соусом. Вроде получилось.       Она села. Взяла вилку. Отломила кусочек рыбы, попробовала. Соус был изумительный. Гарри раньше не умел готовить такие соусы. Гарри вообще не умел готовить.       — Вкусно, — сказала она. — Очень вкусно.       — Я рад. — Он сел напротив, взял свою вилку, но не ел, смотрел на неё. — Ты какая-то… поникшая. Всё в порядке?       — Да. Просто день был тяжёлый.       — Может, сходим куда-нибудь в выходные? Только вдвоём. Оставим детей у Молли. Давно не были нигде.       Она подняла глаза. В его взгляде было столько заботы, столько внимания, что любой другой на её месте растаял бы. А она видела только пустоту. Глаза те же, зелёные, добрые. Но внутри — ничего. Как у куклы.       — Посмотрим, — ответила она. — У меня много работы.       Он кивнул, не настаивал. Снова идеально. Не давит, не обижается, не раздражается. Просто принимает.       Они ели молча. Только звон вилок о тарелки. Джинни жевала, глотала, не чувствуя вкуса, и снова проваливалась в прошлое.       

***

             Два года назад. За полтора года до его ухода.       Ссора была глупая. Из-за ерунды. Из-за того, что он опять забыл про родительское собрание, и ей пришлось отпрашиваться с работы, тащиться одной, слушать, как Джеймс опять подрался, и чувствовать себя матерью-одиночкой, хотя муж сидел в Министерстве и разгребал какие-то бумажки.       Она налетела на него, как только он переступил порог. Кричала, размахивала руками, выплёскивала всю усталость и обиду. Он стоял, слушал, молчал. Потом вдруг шагнул вперёд, схватил её за плечи и поцеловал. Прямо посреди истерики. Грубо, сильно, требовательно.       Она опешила, дёрнулась, хотела ударить, а потом… рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь всё. Потому что это был он. Только он мог так — оборвать ссору на полуслове, сделать что-то нелепое, невозможное, и всё перевернуть.       — Дурак, — выдохнула она, упираясь ладонями ему в грудь.       — Знаю, — он гладил её по спине. — Прости. Я идиот. Забыл. Замотался. Там этот отчёт… Но ты права. Я должен был быть там.       — Должен.       — В следующий раз обязательно буду. Обещаю. Напомнишь мне сто раз, я запишу, привяжу к руке…              — К метле привяжи.       — К метле тоже. И к зубной щётке.       Она засмеялась, шмыгая носом, подняла голову. Он смотрел на неё с такой любовью, что сердце заходилось. И она вдруг поняла, что любит его. Несмотря ни на что. Несмотря на его забывчивость, на его работу, на его вечное геройство. Любит так сильно, что страшно становится.       — Я тебя люблю, — сказала она.       — А я тебя — больше жизни. — Он поцеловал её в лоб. — И Джеймса люблю. И малыша Альбуса. И Лили. Вы моё всё.       Они простояли так в прихожей, обнявшись, долго. А потом пошли пить чай на кухню, и он рассказывал про свой дурацкий отчёт, и она слушала, и было хорошо. Просто хорошо. По-настоящему.

***

      — Джин?       Она вздрогнула. Тарелка перед ней была пуста. Когда она всё съела, она не помнила.       — Ты задумалась, — сказал он. — Я спросил, будешь ещё рыбу?       — Нет. Спасибо. Я сыта.       Он убрал тарелки, включил чайник. Движения плавные, уверенные. Ни одного лишнего жеста. Она смотрела на его спину, на его руки, на то, как он достаёт чашки, заварник, сахарницу. Всё на своих местах. Всё идеально.       Внутри неё поднималась знакомая волна тошноты. Смесь страха, отвращения и бессильной ярости. Захотелось закричать, запустить в него чем-нибудь, разбить эту проклятую идеальность вдребезги. Но она сдержалась. Сцепила зубы, сжала кулаки под столом.       Не сейчас. Потерпи. У тебя теперь есть Малфой. Он поможет.       Мысль о Малфое была странно успокаивающей. Этот холодный, надменный тип, с его выверенным цинизмом и острым взглядом, вдруг показался якорем в этом море безумия. Он не пытался её утешить, не говорил, что всё будет хорошо. Он просто взял монету и начал задавать вопросы. Как скальпель — холодно, точно, без жалости.       — Чай будешь? — спросил он, оборачиваясь.       — Да. Спасибо.       Он заварил чай, принёс ей чашку. Сел напротив, взял свою. Они сидели молча, пили чай, за окном падал снег. Идиллия. Картинка из журнала для идеальных семей.       — Ты какая-то странная сегодня, — сказал он вдруг. — Всё думаешь о чём-то.       Она подняла глаза. В его взгляде мелькнуло что-то… изучающее? Нет, показалось. Те же зелёные глаза, те же морщинки вокруг, та же улыбка.       — Я же сказала. Просто устала. Работы много.       — Может, тебе взять отпуск? Съездить куда-нибудь одной? Иногда полезно побыть в одиночестве.       Предложение было таким правильным, таким понимающим, таким… шаблонным. Любящий муж предлагает жене отдохнуть от него. Забота. Свобода. Доверие.       — Посмотрим, — повторила она.       Он не настаивал. Допили чай, он помыл посуду, она пошла в ванную, долго стояла под душем, смывая с себя день, встречу, воспоминания. Потом легла в кровать, повернулась к стене. Он лёг рядом, через минуту обнял её со спины. Рука тёплая, тяжёлая, чужая.       Джинни закрыла глаза. Спать не хотелось. Она лежала, слушала его дыхание — ровное, механическое, без единой запинки — и снова думала. О том, что напишет в списке для Малфоя. О том, что скажет на следующей встрече. О том, что, может быть, этот холодный тип действительно сможет найти ответы.       Она заснула под утро. И во сне ей приснился Гарри. Настоящий. Он стоял на перроне девять и три четверти, махал ей рукой, улыбался, а потом сел в поезд и уехал. И она знала, что не увидит его больше никогда.       Проснулась она в слезах. За окном серело утро. Рядом никого не было — он уже встал, готовил завтрак, идеальный, невыносимый.       Джинни уткнулась лицом в подушку и беззвучно завыла.

***

      Она села за список только вечером следующего дня. Детей привезли от Молли, дом наполнился шумом, гамом, жизнью. Джеймс носился с метлой, Альбус рисовал в углу, Лили требовала, чтобы папа почитал ей сказку. «Папа» читал. Сидел в кресле, держал книгу, менял голоса — всё как надо. Лили хихикала, прижималась к нему. Джинни смотрела на них из кухни и чувствовала, как разрывается сердце. Лили любит его. Лили не знает, что это не он. А если и знает — ей всё равно, ей нужен папа, любой.       Когда дети улеглись, Джинни достала листок, перо и села за стол на кухне. Тишина. Только часы тикают. Она закрыла глаза, вдохнула поглубже и начала писать.       Он храпит. Не сильно, но храпит. Особенно когда устанет. Храп такой... с присвистом, будто снится, что он гонится за снитчем. Я привыкла, мне даже нравилось. Теперь рядом со мной спит тот, кто не храпит вообще.       Он не выносит, когда его жалеют. Если я пытаюсь его утешить, когда ему плохо, он злится. Говорит: «Я не ребёнок, Джин». А потом оттаивает и приходит сам просить прощения. Этот не злится. Этот принимает жалость с благодарностью, как должное.       У него шрамы. Много. На руках, на спине, на груди. От Авады шрам на лбу, но его он стесняется, прикрывает чёлкой. Остальные — его история, он их не прячет. У этого тела кожа гладкая, как у младенца. Ни одного шрама, кроме того, на лбу. Даже тот, от укуса Нагайны на шее, исчез.       Он любит яблочный пирог. Бабушкин рецепт. Может съесть полпирога за раз, а потом мучиться животом и говорить, что больше никогда. И через неделю снова. Этот ест пирог вежливо, один кусочек, и хвалит, но глаза равнодушные.       Он целует меня в лоб, когда я сплю. Раньше. Я просыпалась иногда ночью от того, что он гладит меня по голове и шепчет что-то. Я думала, он лунатик. А он говорил: "Проверяю, что ты здесь. Что всё правда".       Он ненавидит, когда я плачу. Теряется, не знает, что делать. Может наговорить глупостей, обнять, поцеловать, или просто молчать рядом, но не уходит. Никогда не уходит. А этот, если я плачу, приносит чай и садится напротив. Ждёт, когда закончу. Как врач.       Она писала час, два, три. Перо летало по бумаге, царапало, выплёскивало накопившееся за год. Слёзы капали на лист, расплывались чернила, но она не останавливалась. Всё, что вспоминалось, всё, что болело, всё, что составляло живого Гарри Поттера, — она вываливала на бумагу. Чтобы Малфой понял. Чтобы он увидел разницу. Чтобы он поверил.       Под утро она закончила. Перечитала. Лист был исписан мелким, нервным почерком, с кляксами, с вычеркиваниями, с приписками на полях. Живой документ её любви и боли.       Она сложила его, спрятала в тайник за картиной в спальне (старое место, о котором "он" не знал), и легла. За окном начинался новый день. Через пять дней встреча с Малфоем.       Впервые за долгое время она хотела, чтобы дни пролетели быстрее.