Сикль на счастье

      Неделя после второй встречи тянулась как похмелье — муторно, липко и с противным привкусом во рту, от которого не спасал даже виски. Драко делал вид, что работает. Принимал клиентов, подписывал бумаги, даже выиграл одно дело, где две сестрицы грызлись за бабкин особняк. Но мысли всё время сворачивали не туда. К рыжим волосам. К голосу, который срывался на самых страшных словах. К тому, как она теребила край свитера, рассказывая про ужин при свечах.       Он злился на себя за это. Бесился. Потому что не имел права. Потому что она — Уизли. Потому что она — жена Поттера, пусть даже и формально. Потому что он — Малфой, и его дело — находить лазейки в контрактах, а не пялиться на чужих жён.       Список, который она написала, он спрятал в сейф. Но каждый вечер, перед сном, доставал и перечитывал иногда целиком...       ...Он ненавидит дождь. Говорит, что в детстве промок до нитки слишком много раз. Но если дети просят побегать по лужам, идёт с ними. Возвращается мокрый, счастливый, и кашляет потом неделю.              Он боится, что дети перестанут его любить. Серьёзно. Может спросить среди ночи: «Джин, а Джеймс меня сегодня обнимал, как думаешь, это просто так или он правда любит?» Я сначала смеялась, потом привыкла...       ...а иногда одну строчку. Самую дурацкую, самую нелепую.       Он забывает почистить зубы перед сном, если очень устал. А утром мучается совестью и целует меня с особенной осторожностью, чтобы я не заметила запаха.       Драко кривился, захлопывал сейф, шёл в ванную и чистил зубы. По два раза. Злился ещё сильнее.

***

      В пятницу он навестил Салазара Вэйна.       Лютный переулок встретил привычной вонью — тухлая капуста, дешёвый алкоголь, чья-то нестиранная одежда и немытые тела. Драко лавировал между пьяными, отмахивался от зазывал, пару раз наступал в лужи непонятного происхождения. К тому моменту, когда нашёл нужный дом, его ботинки безнадёжно промокли, а настроение упало ниже плинтуса.       Дверь открыл мужик в старом свитере, с седой щетиной и глазами, которые смотрели настороженно и цепко. Узнал Драко сразу. Удивительно, как быстро в этом городе расходятся слухи. И как плохо забываются лица.       — Малфой. — Без удивления. — Чего надо?       — Поговорить. О Поттере.       Вэйн посторонился.       Внутри оказалось чисто, даже уютно. Книги, сушёные травы под потолком, плед ручной вязки на продавленном диване. Вэйн сел на табурет, Драко остался стоять у окна, лицом к Салазару, отбрасывая на него длинную тень.       — Выпить хотите?       — Нет. Спасибо.       — Тогда валяйте. — Вэйн сложил руки на коленях. — Только сразу скажу: если вы от Министерства, я ничего не знаю.       — Я не из Министерства. Я работаю на того, кто заплатил.       — И кто заплатил?       — Она... Не ваше дело.       Вэйн усмехнулся. Безрадостно.       — Говорите сразу, зачем пришли. Я не люблю ходить вокруг.       Драко оценил прямоту. Такие люди не врут — или врут так искусно, что ни один детектор не возьмёт. Но рискнуть стоило.       — Год назад Поттер вернулся из Азкабана. Его осматривали в Святом Мунго. В документах стоит ваша подпись, но дата не совпадает — вы были в отпуске. Я хочу знать, что вы там делали на самом деле.       Вэйн молчал долго. Смотрел в окно, на серое небо, на редкие снежинки. Потом перевёл взгляд на Драко, и в глазах его появилось что-то странное — смесь страха и облегчения.       — Знаете, вы первый, кто спросил. — Он сглотнул. — Весь этот год я ждал. Думал, придут, спросят. Авроры, Министерство, кто-нибудь. Нет. Тишина. Но им бы я ничего не сказал, а вам... скажу.       — Почему именно мне?       — Потому что вы, Малфой, работаете с невозможным. — Вэйн пожал плечами. — Я про вас слышал. Вы берётесь за то, во что никто не верит. И платят вам не за результат, а за попытку. Так?       — Примерно.       — Тогда слушайте. — Вэйн подался вперёд, понизил голос. — То, что я вам скажу, не для протокола. Если меня спросят официально — я ничего не знаю, ничего не видел, подпись моя там случайно. Вы меня поняли?       — Понял.       — Хорошо. — Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. — В тот день, когда привезли Поттера, я действительно был в отпуске. Официально. Но утром мне позвонил Хиллиард. Сказал: срочно приезжай, дело важное, государственной важности. Я приехал. Поттера уже осмотрели, всё стандартно, чисто. Но Хиллиард отвёл меня в сторону и сказал: «Посмотри вот это».       Драко замер. Сердце забилось чаще.       — Что?       — Анализ крови. И магический слепок ауры. Вы знаете, что такое магический слепок?       — Знаю. Индивидуальный узор, как отпечатки пальцев, только сложнее.       — Верно. Так вот, слепок Поттера совпадал с его старыми данными на девяносто девять процентов. Но один процент — отличался. Не там, где обычно бывают погрешности. В ключевых точках. Как если бы у человека вдруг изменилась группа крови или рисунок радужки.       Драко почувствовал, как по спине побежал холодок.       — Что это значит?       — Я не знаю. — Вэйн развёл руками. — Я целитель, не тёмный маг. Но я знаю, что так не бывает. Аура может искажаться под воздействием проклятий, зелий, долгого пребывания в тёмных местах. Но она не может измениться структурно. Это как если бы вам пересадили чужую душу. Или… или вообще убрали старую и вставили новую.       Тишина повисла в комнате тяжёлая, как одеяло. Драко слышал, как стучит его собственное сердце.       — И что сделал Хиллиард?       — Ничего. — Вэйн горько усмехнулся. — Сказал: «Забудь. Этого не было. Если кто спросит — ты в отпуске, ничего не видел, ничего не знаешь. Это дело государственной важности, и мы не будем в нём копаться, понял? Подписывай.» Я понял. Я трус, Малфой. Я испугался. У меня жена, двое детей, старушка-мать. Я подписал бумаги задним числом и ушёл в отпуск. Настоящий. На две недели уехал к тёще в Уэльс, чтобы не думать об этом.       — А потом?       — А потом Поттер вышел, дал интервью, сказал, что всё хорошо. И все забыли. — Вэйн посмотрел на Драко с какой-то обречённой надеждой. — Но я не забыл. Я каждый день просыпаюсь и думаю: а что, если я был единственным, кто заметил? Что, если я должен был что-то сделать? А теперь уже поздно, да?       Драко молчал. Он смотрел на этого человека, на его измученное лицо, на руки, которые мелко дрожали, и думал о том, как устроен мир. Один заметил, но промолчал. Другие не заметили. Третьи не захотели заметить. А Поттер — или то, что выдаёт себя за Поттера — живёт себе в Годриковой Впадине, воспитывает чужих детей и готовит рыбу с идеальным соусом.       — Малфой, а как бы вы поступили на моём месте?       Вэйн посмотрел на него долгим взглядом. В глазах у него было что-то такое, от чего Драко захотелось выйти на воздух.       — Я бы не забыл.       — Вы — Малфой. — Вэйн пожал плечами. — У вас денег куры не клюют, папочка в своё время столько нагрешил, что вас теперь сам Министр боится тронуть. А я — мелкая сошка. Меня раздавят и не заметят.       Драко промолчал. Спорить было не о чем.       Выходя, он уже взялся за ручку двери, когда Вэйн окликнул его:       — Малфой. Если найдёте что-то… если правда окажется такой, что её нельзя будет забыть… вы скажете ей? Той, кто заплатил?       Драко обернулся. Старику хватило ума не спрашивать про Джинни напрямую, но он явно обо всём догадался.       — Скажу.       — И что она будет делать с этой правдой?       — Не знаю. — Он помолчал. — Но хотя бы перестанет просыпаться по ночам и гадать, не сошла ли она с ума.       Вэйн кивнул. И больше ничего не сказал.

***

      Из Лютного Драко вышел уже в сумерках. Шёл быстро, почти бежал, хотя за ним никто не гнался. В голове крутилось одно: один процент. Один грёбаный процент отличия. Для обывателя — погрешность. Для специалиста — приговор.       Потому что аура не врёт. Аура — это человек, вывернутый наизнанку. Все его шрамы, все его радости, вся его боль — всё там, записано, закодировано, впечатано. И если аура изменилась, значит, изменился человек. Или это уже не человек.       Он вспомнил список Джинни. У этого тела кожа гладкая, как у младенца. И аура — чистая, стерильная. Как у новорождённого.       Или как у того, кого слепили в лаборатории.       Драко остановился посреди улицы, пропуская стайку подвыпивших волшебников. В голове щёлкнуло. Одна мысль потянула за собой другую, третью, и вдруг всё сложилось — как в том дурацком маггловском пасьянсе, который он как-то видел у Пэнси.       Проект «Феникс».       Он слышал об этом краем уха. Давно, ещё в детстве. Отец как-то обмолвился, что Министерство экспериментирует с преступниками — стирает им память, вживляет новую, делает «идеальных граждан». Тогда это показалось бредом, страшилкой для тёмных. Теперь…       Теперь надо было лезть в архивы.

***

      В субботу утром он проторчал в подвалах Министерства пять часов. Пришлось поднять всех, кого знал, пообещать одному клерку непубличное расследование по его гулящей жене, а другому — просто заплатить. Но он нашёл.       Папка с надписью «Проект „Феникс“. Ликвидировано. 1998 год» пахла плесенью и забвением. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, схемы, отчёты о «добровольцах». И одно имя, от которого у Драко свело скулы.       Руководитель проекта: Г. Робардс.       Тот самый Робардс, который курировал операцию Поттера в Азкабане. Который сказал Джинни: «Радуйтесь, не все возвращаются».       Дальше — больше. Проект занимался коррекцией личности. Стиранием старой, вживлением новой. «Добровольцы» — преступники, приговорённые к смертной казне — соглашались на эксперимент в обмен на смягчение приговора до пожизненного. «Удачные результаты» даже получали свободу. Им меняли воспоминания, привычки, даже внешность. Делали из них «новых людей».       Проект закрыли после войны. Слишком неэтично, слишком близко к тому, что творили Пожиратели. Но документы не уничтожили. Просто задвинули в дальний угол.       Драко сидел в пыльном подвале, сжимал в руках пожелтевшие листы и чувствовал, как внутри закипает холодная, тяжёлая злость. На Министерство. На Робардса. На себя — за то, что ввязался.       Если проект не умер, если его просто переименовали, спрятали глубже… Если там, в недрах Министерства, до сих пор сидят люди, которые умеют перекраивать человеческие души…       Тогда Поттер — не первый. И не последний.       И Джинни спит с подделкой уже год.

      ***

      В воскресенье, за час до встречи, он сидел в кафе и смотрел в окно. Снег перестал, небо висело серое, тяжёлое, как старая простыня. Кофе остыл, Драко не замечал.       Он думал о том, что скажет ей. Что правда оказалась такой, какой она боялась — страшной, уродливой, безжалостной. Что её муж, возможно, мёртв. А может, жив, но стёрт дочиста. И что тот, кто живёт с ней в одном доме, воспитывает её детей, готовит ужин при свечах — просто программа. Биоробот. Пустая оболочка.       И ещё он думал о том, что ему плевать. Почти плевать. Не на Поттера — на неё. На то, как она смотрела на него в прошлый раз. Не с надеждой — надежду он убил сразу. С чем-то другим. С тем, от чего у него самого внутри начинало болеть где-то под рёбрами.       Он злился на это чувство. Пытался задавить, забить, забыть. Не получалось.       Ровно в шесть дверь открылась, и она вошла.       Та же куртка, те же джинсы, тот же тугой узел волос. Но лицо… лицо было другим. Не таким, как в прошлый раз. Спокойнее, что ли. Собраннее. Она увидела его, кивнула, подошла, села. Сняла перчатки, положила руки на стол.       — Вы что-то нашли, — сказала она.       — Да.       — Говорите.       И он говорил. Сухо, коротко, без эмоций, как доклад читал. Про Вэйна, про ауру, про проект «Феникс», про Робардса. Про то, что тот, кто живёт с ней — не Поттер. Никогда им не был. И настоящий Поттер, возможно, мёртв уже год.              Она слушала молча. Не перебивала, не задавала вопросов. Только бледнела с каждой минутой. Когда он закончил, долго молчала, глядя в стол. Потом подняла глаза.       В них не было слёз. Вообще ничего не было. Пустота. Как у того, кого только что ударили обухом по голове, и он ещё не понял, жив ли.       — Что мне делать? — спросила она.       Голос ровный, без интонаций.       — То, что вы хотели с самого начала. Искать правду. Теперь мы знаем, куда копать. Нужно найти тех, кто работал над проектом. Тех, кто выжил. Тех, кто согласится говорить.       — Это опасно.       — Очень.       — Вы со мной?       Он смотрел на неё. На её руки, сцепленные в замок. На побелевшие костяшки. На рыжую прядь, выбившуюся из узла. На губы, которые дрожали, но она их сжимала, скрипя зубами.       — Я взял ваш сикль, — сказал он. — Я доведу дело до конца.       Она кивнула. Один раз.       И в этом кивке было столько боли, что Драко захотелось встать, уйти, не видеть этого. Но он остался сидеть. Потому что обещал.       Потому что, кажется, впервые за много лет ему было не всё равно.       А это, как известно, самое опасное чувство для человека его профессии.