Сикль на счастье

      Он нашёл её на третий день.       Мэгги Браун в общем-то не пряталась. Она жила в крошечной квартирке на окраине магического Лондона, в районе, который когда-то считался приличным, а теперь медленно сползал в болото. Дома здесь ещё помнили лучшие времена, но лестницы уже воняли кошками, а в подъездах собирались подростки с дешёвым огневиски.       Драко проторчал у её двери два часа, прежде чем она открыла. Сначала не открывала вообще, хотя он слышал за дверью дыхание. Потом, когда он сказал через дерево: «Я от Томаса Хитча», — щёлкнул замок.       Она была старше, чем он представлял. Лет под шестьдесят, может, но выглядела на все семьдесят. Сто семьдесят. Сухая, жилистая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта заломами и трещинами. Глаза — вот что он заметил сразу. Не пустые, нет. Хитч ошибался. В них было что-то другое. Не пустота — бесконечная, вымороженная усталость. Как будто она смотрела на мир сквозь мутное стекло, и стекло это с годами становилось только толще.       — Чего надо? — спросила она. Голос хриплый, прокуренный.       — Поговорить. — Драко показал кошелёк, устало выдохнул. — Я заплачу.       Она долго смотрела на него, изучая лицо, одежду, руки. Потом посторонилась.       Внутри было чисто. Бедно, но чисто. Старая мебель, вытертый ковёр, на подоконнике — герань в глиняном горшке. Единственное живое пятно в этой выцветшей жизни.       — Садитесь, — сказала она, указывая на бледно-серую кушетку. Сама села в кресло напротив, сложила руки на коленях. — Чай будете?       — Нет, спасибо.       — Тогда говорите зачем пришли.       Драко оценил прямоту. Такие люди не тратят слов зря.       — Меня зовут Драко Малфой. Я частный поверенный. Расследую одно дело, связанное с проектом «Феникс».       Она не дёрнулась. Вообще никак не отреагировала. Только смотрела на него всё тем же вымороженным взглядом.       — Проект закрыли в девяносто восьмом, — сказала она. — Все бумаги сожгли.       — Бумаги может и сожгли. Людей — нет.       — Людей... — Она усмехнулась, горько. — Людей тоже можно сказать сожгли. Многие не вышли.       — Вы вышли.       — Вроде того. — Она сглотнула. — И что с того?       — Мне нужна информация. Как это работало. Кто этим занимался. Что они делали с людьми.       — Зачем?       — Для одного человека. Которого, возможно, использовали в проекте. Года полтора назад.       Впервые в её глазах мелькнуло что-то живое. Интерес. Тяжёлый, недобрый интерес.       — Полтора года назад, — повторила она. — Думаете, они снова начали?       — Я знаю, что начали.       Она молчала долго. Смотрела в окно, на серое небо, на редкие снежинки. Потом перевела взгляд на него, и посмотрела на Драко с неожиданным прищуром и предостережением в глазах.       — Не лезьте туда, молодой человек. Если они правда снова открыли проект — вам не выжить.       — Я не собираюсь выживать. Я собираюсь найти правду.       — Правду. — Она усмехнулась. — Думаете, правда вас спасёт? Я тоже хотела правды. Когда вышла, когда поняла, что ничего не помню из прошлой жизни. Ходила по инстанциям, писала письма, требовала. А мне сказали: вы теперь новая, радуйтесь. Или хотите обратно в тюрьму?       — И вы сдались?       — А что мне оставалось? — Она дёрнула плечами. — Детей у меня нет. Мужа нет. Работы нет. Только эта комната и герань. Я сдалась лет пятнадцать назад. И знаете что? Стало легче.       Драко ничего не ответил. Он понимал это — понимал слишком хорошо. Сдаться всегда легче. Он сам сдавался много раз. Но сейчас, глядя на неё, на эту высушенную женщину с геранью на подоконнике, он вдруг подумал о Джинни. О том, что если он сдастся, она останется одна. С этой куклой, с этими пустыми глазами, с этой ложью, которая называет себя её мужем.       — Я заплачу, — повторил он. — Сколько скажете.       Она посмотрела на кошелёк. Долго. Потом сухо улыбнулась и покачала головой.       — Денег не нужно, но... Спрашивайте.

***

      История Мэгги Браун была страшной в своей обыденности.       В девяносто четвёртом она убила мужа. Не в драке, не в припадке ярости — просто взяла нож и перерезала ему горло, когда он спал. Он бил её пятнадцать лет, ломал кости, выбивал зубы, а когда она забеременела в третий раз — пнул так, что ребёнок родился мёртвым. Суд присяжных длился три дня. Её признали виновной в убийстве при отягчающих и приговорили к пожизненному в Азкабане.       — Я не жалела, — сказала она. Голос ровный, без эмоций. — Я бы и сейчас его убила. Только теперь, может, не ножом, а заклинанием. Чище было бы.       В Азкабане она пробыла два года. В девяносто шестом к ней пришли люди в мантиях и предложили сделку: экспериментальная программа, полная перезагрузка личности, взамен — свобода и новая жизнь.       — Я согласилась. Думала, хуже не будет. Я уже не помнила, кто я такая. Столько лет побоев, потом тюрьма... я и так была пустая. Они просто сделали это официально.       — Как это происходило?       — Меня увели в другой крыло. Белые стены, белый свет, никаких окон. Там были врачи. Один главный, в чёрном, с акцентом — всего его Доктором звали. И двое помоложе, они записывали, ставили опыты, задавали вопросы.       — Помните их имена?       — Одного звали Нотт. Тёмные волосы, с проседью, важный, всё время молчал. Я его боялась больше, чем Доктора. Доктор хотя бы говорил, объяснял. А этот просто смотрел. Как будто видел меня насквозь.       Драко замер. Снова старший Нотт, отец его однокурсника. Если он жив, вернулся с континента и снова работает на Министерство...       — А второй? — спросил он.       — Второго не помню. Молодой, рыжий, всё время улыбался. Противный тип. Любил задавать дурацкие вопросы: «Что вы чувствуете? А теперь? А если я сделаю так?» Я его ненавидела.       Драко записывал быстро, короткими фразами и ставил галочки. Те же: Нотт-старший, Доктор с акцентом, рыжий Чешир. Трое. Трое, кто держал в руках ниточки, ведущие в самое тёмное место магической Британии.       — А процедура? — спросил он. — Что они делали?       — Сначала зелья. Много зелий. Я теряла сознание, просыпалась — и не помнила ничего. Потом снова вопросы, снова зелья. И так много раз. А в конце — ритуал. Меня положили на каменный стол, Доктор читал что-то нараспев, а Нотт стоял в стороне и смотрел. Я тогда подумала: сейчас умру. Но не умерла. Проснулась — и была уже другой.       — Другой — в каком смысле?       — Всё помнила. Но это было словно не моё. Чужие воспоминания. Детство в Корнуолле — я там никогда не была. Любовь к котам — я кошек терпеть не могла. Страх высоты — раньше не боялась. И пустота внутри. Как будто меня выпотрошили и набили ватой.       Она замолчала, глядя в стену. Драко ждал.       — Знаете, что самое страшное? — спросила она вдруг. — Не то, что они сделали. А то, что я привыкла. Я теперь правда люблю котов. У меня вон, — она кивнула на подоконник, — герань. Раньше я цветы ненавидела. А теперь поливаю, разговариваю с ней. И не знаю — это я или они.       — Вы говорили, что пытались найти тех, кто это делал?       — Пыталась. В девяносто девятом. Ходила в Министерство, требовала встречи. Меня принял какой-то клерк, записал показания и сказал: «Разберёмся». Через месяц мне пришло письмо: дело закрыто, проект ликвидирован, все материалы уничтожены. И подпись — Робардс.       Драко почувствовал, как внутри закипает холодная злость. Робардс. Опять Робардс.       — Вы знаете, где сейчас эти люди? Нотт, Доктор, Чешир?       — Не знаю. И знать не хочу. — Она посмотрела на него, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на жалость. — И вам не советую искать. Они опасные. Тогда были опасные, а теперь, если они правда снова начали... убьют и не поморщатся.       — Я знаю.       — И всё равно лезете?       — И всё равно лезу.       Она долго смотрела на него. Потом кивнула, будто увидела что-то, чего не ожидала.       — Ладно. Тогда слушайте дальше. Я запомнила кое-что. Маленькую деталь, но вдруг пригодится.       — Слушаю.       — Доктор, тот, с акцентом — он носил перстень. На правой руке, на безымянном пальце. Старый, тяжёлый, с чёрным камнем. На камне была выгравирована змея, кусающая себя за хвост. Я запомнила, потому что перстень всё время попадал в поле зрения, когда он колдовал. Бликовал, отвлекал.       Уроборос. Древний символ. Драко записал.       — А Нотт?       — А что Нотт? В нём ничего особенного не было. Одежда дорогая, но скромная. Единственное — он всегда держал при себе трость. Чёрное дерево, серебряный набалдашник в виде совиной головы. Я думала, он хромает, но нет — просто ходил с тростью для важности.       Драко записал и это. Чёрная трость с совой. Примета.       — А рыжий?       — Тот вообще никаких примет. Веснушчатый, улыбчивый. Обычный. Их таких тысячи. Но голос... голос я запомнила. Липкий такой, противный. Как будто патоку льёт.       — Ещё что-нибудь?       — Больше ничего. — Она покачала головой. — Я тогда плохо соображала, зелья туманили голову. Это потом, через годы, начало всплывать.       Драко отложил блокнот, достал кошелёк. Отсчитал двадцать галлеонов — десять за разговор, десять сверху. Протянул ей.       Она сначала поморщилась, отвела взгляд, но взяла деньги, не глядя. Сунула в карман халата.       — На кошек и герань. И... Спасибо, — сказал Драко, поднимаясь.       — Не за что. — Она тоже встала, проводила его до двери. Уже на пороге остановила, коснулась рукава. — Скажите... тот человек, для которого вы это делаете... он ваш близкий?       Драко замер. Хотел ответить «нет», но почему-то не смог.       — Не знаю, — сказал он честно.       Она кивнула, будто поняла что-то.       — Тогда берегите его. И себя. Таких, как вы... мало. И обычно такие всё теряют. Рано или поздно.       Дверь закрылась. Драко остался стоять на лестнице, глядя на облупившуюся краску. Потом повернулся и пошёл вниз, в серый лондонский день.       

***

      В кафе «У Скулящего Гиппогрифа» он пришёл за час до назначенного времени. Заказал кофе, сел в своём углу, разложил записи. Нотт-старший с тростью и совиным набалдажником. Доктор с уроборосом на пальце. Чешир с липким голосом. Трое, кто держал в руках нити проекта «Феникс». Трое, кто, возможно, держали в руках судьбу Поттера.       Он сидел, смотрел на бумаги, и в голове медленно складывалась картина. Вряд ли, конечно, Нотт-старший жив. Но Мэгги Браун видела его в девяносто шестом, значит, в девяносто восьмом, когда проект закрыли, он мог просто уйти в тень. Спрятаться, залечь на дно. А потом, когда понадобился снова, всплыть.       Робардс. Робардс был связующим звеном. Робардс курировал проект в девяностых. Робардс курировал операцию Поттера в Азкабане. Робардс сказал Джинни: «Радуйтесь, не все возвращаются».       Всё сходилось. Страшно, неотвратимо сходилось.       Джинни пришла ровно в шесть. Он увидел её через стекло — как идёт по тротуару, подставив лицо снегу, как стряхивает снежинки с распущенных волос, уже у двери. В этот раз она была не в куртке, а в длинном пальто, тёмно-зелёном, почти чёрном. Оно делало её глаза ещё ярче — и ещё холоднее.       Она села напротив, сняла перчатки, положила руки на стол.       — Вы нашли Мэгги Браун?       — Да.       — И?       — И она рассказала много интересного.       Он говорил почти час. Передавал всё, слово в слово, не упуская деталей. Вставлял свои собственные мысли. Про Доктора с перстнем, про Нотта-старшего с тростью, про Чешира с липким голосом. Про зелья, про ритуал, про пустоту внутри, которая остаётся после.       Джинни слушала молча, бледная, но с лёгким румянцем на скулах от мороза. Когда он закончил, она долго молчала, глядя в стол. Потом подняла глаза.       — Нотт-старший, — сказала она. — Я тут кое-что вспомнила. Говорили, он умер. Казнён как Пожиратель после войны.       — Говорили. Но Мэгги видела его в девяносто шестом. Значит, он пережил войну. А проект закрыли в девяносто восьмом. Значит, он был жив как минимум до закрытия. А потом мог просто исчезнуть.       — И вы думаете, он жив?       — Я думаю, что такие люди не умирают просто так. Они прячутся. Ждут своего часа.       — А теперь их час настал?       — Похоже на то.       Она сжала пальцы в кулак, разжала. Драко видел, как она борется с собой — с желанием закричать, забиться в истерике, разнести всё вокруг. Но она сидела ровно, только побелевшие костяшки выдавали напряжение.       — Что дальше? — спросила она.       — Дальше я ищу Нотта-старшего.       — Как?       — Снова воспользуюсь связями, мисс Уизли. Есть люди, которые помнят тёмные времена и которые... должны мне. Они знают, где прячутся те, кто должен был исчезнуть.       Она посмотрела на него. Долго, изучающе. Потом сказала тихо:       — Я хочу пойти с вами.       — Нет.       — Почему?       — Потому что вы — Уизли. Потому что ваше лицо знает каждый второй в магической Британии. Потому что если они увидят вас со мной, они поймут, что мы что-то ищем. И тогда...       — И тогда что? Убьют нас? — Она усмехнулась, горько. — Малфой, меня уже убили. Год назад. В тот момент, когда я поняла, что сплю с чужим человеком. Остальное — детали.       Он смотрел на неё и вдруг понял, что она права. Что она уже прошла через ад и вышла с другой стороны. Что ей нечего терять, кроме детей. И что именно это делает её опасной — не для него, для них.              — Нет, — повторил он твёрдо. — Вы нужны здесь. Детям и мне. Вы — единственная, кто может заметить, если что-то изменится. Если он заподозрит. Если начнёт вести себя иначе. Вы — наш сторожевой пёс.       — Сторожевой пёс, который сидит в конуре и ждёт, когда принесут кость?       — Сторожевой пёс, который не даст им застать нас врасплох.       Она долго смотрела на него. Потом кивнула.       — Ладно. Я останусь. Но если вас не будет на этом стуле через неделю — я начну действовать сама. Пойду к Гермионе, к братьям, к кому угодно. И расскажу всё.       — Если я не приду на встречу через неделю, значит, меня уже нет. И вам действительно придётся идти к кому-то ещё.       Они помолчали. За окном снегопад усилился, крупные хлопья лепились к стеклу, залепляли обзор. В кафе было тихо, только шипел кофеваркой старый агрегат да потрескивали дрова в камине.       — Малфой, — сказала она вдруг. — Почему вы это делаете? Правда. Только давайте не про сикль, не про деньги. Почему? С такой внимательностью, дотошностью, словно это не просто очередной случай в вашей карьере.       Он мог бы соврать. Сказать про профессиональный интерес, про невозможное дело, про скуку, которую она разогнала. Но глядя в её глаза — в эти глаза, в которых горела сталь и боль одновременно, — он вдруг понял, что не хочет врать.       — Не знаю, — сказал он. — Правда, не знаю. Может, потому что вы единственная, кто за последние десять лет не пытался мне что-то продать. Может, потому что я устал от своей пустоты. А может, потому что...       Он замолчал, не договорив.       — Потому что?       — То, как вы смотрели на меня в ту первую встречу. Не как на Малфоя, не как на врага, не как на адвоката. Как на человека, который может помочь. И я вдруг захотел им стать.       Она смотрела на него долго, очень долго. Потом протянула руку через стол и коснулась его пальцев. Легко, но ощутимо, сжала и погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони.       — Вы им стали, — сказала она.       И убрала руку.       Драко сидел, чувствуя на коже тепло её прикосновения, и думал о том, что это — самое опасное, что могло с ним случиться. Гораздо опаснее, чем Нотт, чем Робардс, чем весь этот проклятый проект. Потому что он начинал надеяться. А надежда, как известно, убивает быстрее любого проклятия.

***

      Он проводил её до каминной сети. Стоял, смотрел, как зелёное пламя поглощает её фигуру. Потом повернулся и пошёл в ночь.       Где-то в этом городе прятался рыжий Чешир. Где-то ждал своего часа Доктор с перстнем-уроборосом. Где-то в глянцевых кабинетах Робардс строил планы по восстановлению проекта Феникс.       А он, Драко Малфой, шёл по снегу и думал о том, что впервые за много лет ему есть ради чего жить.       И это было страшно.