Morrows

Зал Невермора утопал в свете. Белый — везде, куда ни глянь: струящиеся ткани под потолком, зеркальные колонны, свечи в прозрачных колбах, отражающие сотни огоньков. Всё было выверено до мелочей, словно школа решила доказать миру, что умеет быть не только мрачной, но и почти торжественной. Музыка — медленная, вязкая, с нотами старинного вальса — наполняла пространство и скользила между разговорами, смехом и шорохом платьев. Бал был в самом разгаре. И именно поэтому Ксавьер чувствовал себя здесь особенно неуместно. Он сидел за круглым столом у стены, лениво перекатывая бокал между пальцами. Стекло тихо звякало, но он даже не замечал этого. Взгляд блуждал по залу, цепляясь за белые силуэты, чужие улыбки, слишком громкие жесты. Всё казалось постановочным. Фальшивым. Будто праздник шёл без его участия — да и без его согласия. Он не понимал, зачем пришёл. Зачем вообще решил, что сможет притвориться, будто внутри у него не выжженная пустота. Всего десять минут назад двери распахнулись — и в зал вошла Уэнсдей. Ровная осанка, чёрное платье, которое будто нарочно резало белоснежную картину. Рядом с ней — Тайлер. Спокойный, уверенный, слишком уместный рядом с ней. Этого хватило. Что-то болезненно сжалось под рёбрами, будто старую рану снова задели — не грубо, а точно, в самое уязвимое место. Ксавьер отвёл взгляд почти сразу, но ощущение не исчезло. — Так ты не в духе… из-за неё? Голос Бьянки прозвучал рядом неожиданно мягко. Она уже сидела напротив, склонив голову набок и внимательно глядя на него. Ксавьер поджал губы и медленно отвернулся, будто нашёл на стене нечто чрезвычайно интересное. — Не важно, — бросил он. Бьянка не стала давить. Она просто протянула руку и положила ладонь поверх его пальцев — уверенно, почти успокаивающе. — Её здесь нет, — сказала она твёрдо. — Зато мы здесь. Он посмотрел на её руку, затем поднял взгляд. Натянутая улыбка появилась сама собой — привычка, выработанная годами. — Верно… извини. Я правда рад, что пошёл с тобой. Спасибо за приглашение. Бьянка улыбнулась — не победно, не самодовольно, а тепло. Почти по-настоящему. — Тогда договор, — сказала она, поднимаясь. — Ни слова о Лилиан и Уэнсдей. Хотя бы сегодня. Идёт? Ксавьер кивнул. Если насчёт Уэнсдей он уже всё понял и принял — холодно, логично, без иллюзий, — то Лили… Лили он так и не смог вычеркнуть. Мысли о ней возвращались снова и снова, как больной зуб, который невозможно игнорировать. — Тогда идём веселиться, — бросила Бьянка и шагнула вперёд. Ксавьер поднялся следом, но не успел сделать и пары шагов, как рядом замедлил ход один из парней. Тот присвистнул, не скрывая восторга: — Вау… Морроу просто сносит крышу. Я бы не отказался с ней пообщаться поближе… Ксавьер машинально проследил за его взглядом — и мир вокруг будто щёлкнул, замер. В зал вошла Лили. Под руку с Аяксом. Бьянка тихо фыркнула, и вся её прежняя бодрость испарилась, будто её и не было. А Ксавьер… Ксавьер почувствовал, как воздух застрял в груди. Лили была не просто красивой — она была живой. Яркой. Настоящей. Идеально уложенные волосы открывали шею, макияж подчёркивал холодную выразительность лица, а алые губы притягивали взгляд против воли. Красное платье — дерзкое, вызывающее — шло наперекор дресс-коду и всему залу сразу. Она словно говорила: «мне плевать на ваши правила.» И чёрт возьми, это было именно то, что он в ней всегда любил, она была невероятна. Ксавьер не мог отвести взгляд. Внутри поднималась злость — глухая, липкая, направленная не на неё и даже не на Аякса, а на самого себя. Потому что сейчас не он держал её под руку. Не он ловил её редкие улыбки. Не ему она позволяла быть рядом. Аякс что-то говорил, активно жестикулируя, и Лили улыбалась — чуть, едва заметно, но этого хватило, чтобы Ксавьера перекосило. Рядом с ней был… Его друг. Тот, кому она доверяла. Тот, с кем ей, видимо, было достаточно спокойно, чтобы прийти сюда. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Чёрт… — выдохнул он почти неслышно. Он резко отошёл в сторону, будто от удара. Ему нужно было пространство. Воздух. Тишина. Потому что если он останется здесь ещё хоть минуту — он сорвётся. Музыка играла. Бал жил своей жизнью. А внутри Ксавьера что-то окончательно треснуло — громко, болезненно и без права на обратную склейку. Лили шла вглубь зала медленно, почти лениво, словно не бал был вокруг неё, а декорация, к которой она не имела никакого отношения. Аякс шёл рядом, останавливался то тут, то там — здоровался, смеялся, принимал чьи-то хлопки по плечу. Его знали, его звали, его тянули в разговоры. Лили — нет. Её просто смотрели. Восхищённо. Открыто. Иногда слишком долго. Белый зал будто расступался перед ней, а красное платье резало пространство, как капля крови на снегу. Она чувствовала взгляды кожей — они скользили по линии плеч, по талии, задерживались на губах. Обычно её это раздражало. Сегодня — нет. Сегодня она позволяла. Но был один взгляд, который отличался от всех остальных. Она не смотрела туда. Не нужно было. Она чувствовала его. Тяжёлый. Застывший. Слишком знакомый. Ксавьер. Лили сжала челюсть и мысленно одёрнула себя. Сегодня — никакого Ксавьера. Она дала себе это обещание ещё до того, как вышла из комнаты. И нарушать его не собиралась. Аякс вдруг наклонился к ней, почти касаясь губами уха, и прошептал с лёгкой усмешкой: — Торп с тебя глаз не спускает. Лили на мгновение замерла. Одно дело — чувствовать. Совсем другое — услышать это вслух. Она выпрямилась, холодно фыркнула: — Мне плевать. Аякс прищурился, явно не поверив, и уголок его губ дёрнулся в хитрой улыбке. — Тогда улыбнись мне, — тихо сказал он. — И добей его окончательно. Пусть знает, что потерял. Лили повернула голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни злости, ни ревности — только азарт и понимание. И она улыбнулась. Не широко. Не наивно. Медленно, лениво — той самой улыбкой, которая обещала слишком многое и ничего не гарантировала. Она знала, что делает. И знала, для кого. После этого Лили легко коснулась его предплечья и произнесла уже спокойнее: — Тебя, кажется, друзья ждут. Это был не приказ. Намёк. Чёткий и холодный. Аякс моргнул, явно не ожидая такого поворота. — Вообще-то, — протянул он, — Мы пришли вместе. Лили кивнула, не отводя взгляда. — Да. И это не значит, что ты должен быть рядом со мной каждую минуту. Он вздохнул, покачал головой и усмехнулся: — Я, наверное, никогда не привыкну к твоему холоду. — чуть тише, почти шутливо: — Хотя… кому-то он очень даже нравится. Лили прищурилась. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Ещё одно слово о Ксавьере, — произнесла она спокойно, почти вежливо, — И ты пожалеешь, что мы вообще пришли вместе. Аякс рассмеялся — искренне, без обиды. Он поднял руки вверх в жесте капитуляции: — Всё, всё. Я понял. Сдаюсь. Он сделал шаг назад, ещё раз посмотрел на неё с лёгким уважением и ушёл к шумной компании. Лили осталась одна. И только тогда — всего на секунду — позволила себе почувствовать, как взгляд Ксавьера всё ещё прожигает её спину. Она уже почти свернула к столам с напитками — туда, где можно было спрятаться за хрустальными бокалами и чужими разговорами, — когда её путь плавно, почти театрально, перекрыла знакомая фигура. Она остановилась. Медленно подняла взгляд. Ни удивления, ни раздражения — лишь усталая обречённость. — Ну, говори, — протянула она лениво, будто заранее знала, что разговор ей не понравится. Мадам Уимс стояла перед ней в безупречном наряде, с прямой спиной и тем самым выражением лица, которое Лили ненавидела больше всего: спокойное удовлетворение человека, уверенного, что всё идёт по плану. В глазах директрисы читалось искреннее восхищение — не показное, не официальное, а почти личное. — Я знала, что это платье подойдёт тебе, — сказала Лариса мягко, словно боясь спугнуть момент. Лили скользнула взглядом в сторону — в отражение тёмного стекла, где мелькнул алый силуэт. Она усмехнулась краешком губ. — Почему красное? — спросила она сухо, будто речь шла о выборе чашки. Уимс улыбнулась чуть шире, явно наслаждаясь разговором. — Потому что белый тебе не идёт. Он делает тебя призраком… А в этом платье ты… живая. Опасная. Настоящая. Лили закатила глаза, но жест вышел скорее защитным, чем насмешливым. — Великолепно. — холодно произнесла она. — Значит, твой план удался? Показать всем, что я «не такая уж и холодная»?  — Ты просто боишься показать тепло. И прячешь его лучше, чем кто-либо в этой школе. — спокойно возразила Лариса. Лили сжала губы. На секунду захотелось сказать что-то резкое, болезненное, но она сдержалась. — Я думала, — продолжила директриса, будто между прочим, — Что ты придёшь сегодня с другим партнёром. Воздух вокруг будто стал плотнее. Музыка на мгновение ушла на второй план. — К чему здесь Ксавьер, — отрезала Лили, и в голосе впервые за вечер мелькнуло раздражение. Лариса слегка приподняла бровь. — Я не называла имени. Тишина между ними стала натянутой, как струна. Лили отвела взгляд. — Но я правда рада, — добавила Уимс уже мягче, — Что у тебя появился друг. Слово друг прозвучало как компромисс. Как уступка, сделанная слишком поздно.  Лили усмехнулась — натянуто, почти болезненно. — Этот разговор начинает утомлять, — сказала она ровно. — Я, пожалуй, выпью что-нибудь. Чтобы не слышать намёков. Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и ушла, растворяясь в толпе, в музыке, в огнях. А мадам Уимс ещё долго смотрела ей вслед — с той самой уверенностью человека, который знает: что бы Лили ни говорила, какое бы платье ни надела и от кого бы ни уходила, от себя — и от судьбы — ей всё равно не скрыться. Лили отошла в сторону, почти машинально, словно тело само знало, где будет меньше людей и меньше взглядов. Шум зала — смех, музыка, звон бокалов — остался за спиной, приглушённый, будто сквозь толстое стекло. У стола с напитками было прохладнее: камень под ладонями отдавал холодом, который немного приводил мысли в порядок. Она потянулась к бокалу, сосредотачиваясь на мелочи — прозрачное стекло, тёмная жидкость, ровная поверхность. Простые вещи всегда помогали ей удержаться. Не думать. Не чувствовать. — Я не хотела тогда звать Ксавьера на бал. Голос прозвучал рядом. Спокойный. Отстранённый. Слишком узнаваемый. Лили застыла. На долю секунды — короткий, почти болезненный миг — мир словно дал трещину. Пальцы зависли в воздухе, не касаясь бокала. Сердце сбилось с ритма, а в груди что-то неприятно сжалось, как если бы её резко толкнули назад, в воспоминание, которое она всеми силами пыталась забыть. Она медленно выпрямилась. На губах появилась усмешка — холодная, отточенная, как лезвие. — Да? — произнесла она, даже не глядя. — А выглядело всё тогда… иначе. Она взяла бокал и уже собиралась уйти, потому что меньше всего ей сейчас хотелось видеть её. Но сделала всего пару шагов — и остановилась. Но сделав всего пару шагов, она остановилась. Что-то внутри — злость, упрямство, потребность поставить точку — заставило её обернуться. Теперь Лили смотрела прямо на Уэнсдей. Во взгляде была насмешка, но под ней — ледяная усталость. Та самая, что появляется, когда слишком долго держишь себя в руках. — Ты бы уже определилась, Аддамс, — сказала она тихо, но жёстко. — То ты твердишь, что между вами ничего нет. То зовёшь его на бал. Уэнсдей не отвела глаз. Ни тени смущения. Ни оправданий. Она стояла ровно, словно на допросе — и чувствовала себя в нём комфортно. — Я пригласила его для отмазки, — ответила она. Лили моргнула. — Для чего? — Для прикрытия, — спокойно пояснила Уэнсдей. — Я была в его мастерской. У него полно рисунков Хайда. Лили нахмурилась. На секунду холод дал трещину. — Что? — Я думаю, Ксавьер и есть монстр, — сказала Уэнсдей так же буднично, будто делилась гипотезой для школьного доклада. — Он понял, что я пробралась в студию. Мне нужно было объяснение, почему я рядом. Бал оказался удобным поводом. Я не собиралась давать ему надежду. Лили медленно покачала головой. В этом движении было больше усталости, чем протеста. — Это бред. — У него рисунки мест, где находили жертв, — продолжала Уэнсдей. — Детали совпадают. Логово. Лес. И царапина. Она не случайна. Лили сжала бокал сильнее, чем нужно. Стекло неприятно впилось в ладонь. Голос стал тише, но твёрже. — Я не верю, что это он. Это было сказано не из упрямства. Не из ревности. В этих словах звучало что-то глубже — интуиция, знание, которое нельзя разложить на факты. Уэнсдей внимательно посмотрела на неё, словно делала мысленную пометку. — Именно поэтому я и хочу выяснить правду. Между ними повисла пауза. Музыка в зале вдруг показалась ненастоящей, чужой. Время замедлилось, как перед ударом. Уэнсдей склонила голову чуть набок. И, наконец, задала вопрос, который явно давно жёг её изнутри: — Как мы связаны? Лили усмехнулась. Улыбка вышла кривой, почти болезненной. — Этот разговор не здесь, — сказала она. Она развернулась и ушла, не оглядываясь, будто знала: если посмотрит назад — может передумать. Уэнсдей осталась стоять у стола с напитками. Взгляд её скользнул по залу, но мысли были далеко отсюда. В памяти всплыла фраза, услышанная тогда от Вещи, брошенная Лили в гневе: «Мы никогда не будем родными.» Раньше это звучало как отказ. Сейчас — как предупреждение. Уэнсдей невольно задержала взгляд в пустоте, позволяя воспоминанию всплыть — резкому, чёткому, как вырезка из протокола. Тогда это был обычный разговор. Один из тех, что начинаются без намерений, но заканчиваются вопросами, от которых невозможно отделаться. «Она сидела напротив Ксавьера, наблюдая за тем, как он машинально пачкает пальцы углём, не рисуя ничего конкретного — просто линии, штрихи, тени. Его молчание казалось напряжённым. И именно поэтому Уэнсдей решила спросить. — Кто её родители? — произнесла она ровно, без нажима. Ксавьер даже не сразу понял, о ком речь. Потом пожал плечами — жест был слишком быстрым, будто он сам не хотел задерживаться на этой теме. — Никто не знает, — сказал он. — Это… тайна. Насколько я понимаю, Лили и сама не знает. Уэнсдей чуть наклонила голову. Это было интересно. — Не знает? — переспросила она. — Да, — он усмехнулся без радости. — И не любит, когда в это лезут. Он помолчал секунду, затем добавил, словно между делом: — Она как-то сказала, что Морроу, не её настоящая фамилия. Уэнсдей посмотрела на него уже внимательнее. Настороженно. — А какая настоящая? Ксавьер снова пожал плечами. — Не знаю. Она не сказала. Ответила, что меня это не касается.» Тогда Уэнсдей впервые почувствовала нечто похожее на азарт. Не эмоцию — нет. Интеллектуальное возбуждение. Загадка без ответа. Человек без прошлого, зафиксированного в архивах. Позже этого оказалось достаточно, чтобы она пошла дальше. Ночью. Тихо. Без свидетелей. Кабинет директрисы встретил её привычной стерильной тишиной. Уэнсдей действовала методично: ящики, папки, личные дела. Она ожидала сопротивления — замков, заклятий, ловушек. Но столкнулась с другим. Пустотой. Личное дело Лилиан Морроу существовало — формально. Даты, подписи, сухие формулировки. Но всё, что касалось происхождения, было либо вымарано, либо отсутствовало вовсе. Ни имён. Ни мест. Ни прошлого. Словно кто-то сознательно вырезал человека из собственной истории. И вот теперь. Теперь Лили знала правду. Это было видно. В её взгляде, в том, как она говорила, как обрывала разговор. Знание изменило её — не смягчило, не укрепило, а сделало опаснее. Точнее. Холоднее. И если Лили знает…значит, Уэнсдей должна узнать тоже. Не из любопытства. Не из соперничества. А потому что такие тайны никогда не существуют сами по себе. Они всегда связаны с чем-то большим. И, судя по всему, с ней — тоже. Уэнсдей не сразу заметила, как перед ней выросла тень. Бал гудел, как улей: приглушённая музыка пульсировала в полу, люстры отбрасывали на стены тени, похожие на переплетённые ветви, а смех и шёпот сливались в единый раздражающий фон. Всё это она терпела с привычным стоицизмом — как неизбежное зло. Но чужая боль ощущалась иначе. Она подняла взгляд. Перед ней стоял Ксавьер, в шаге от неё. В этот раз — без маски. Без привычной иронии, без попыток казаться спокойным. Лицо было напряжённым, будто он держал в себе слишком много и вот-вот треснет. В глазах — смесь злости, разочарования и чего-то гораздо более уязвимого, что он обычно тщательно прятал. Он медленно покачал головой, с горечью усмехнувшись. — Не верится… — произнёс он тихо, почти сквозь зубы. — Что ты пришла с ним. Он даже не произнёс имя. Тайлер был для него чем-то вроде дурного вкуса — очевидного, но всё равно болезненного. Уэнсдей лишь слегка приподняла подбородок. — Зачем начинаешь? — холодно сказала она. — Бал и без того напрягает. Ксавьер коротко кивнул, словно соглашаясь, но взгляд его не стал мягче. Он сделал вдох, будто собираясь сказать что-то другое, но вместо этого резко сменил тему — или, скорее, раскрыл то, что давно зрело. — Я сказала правду Лилиан, — произнесла Уэнсдей спокойно, почти между прочим. Ксавьер нахмурился. — О чём ты? Она посмотрела на него прямо, не отводя глаз. В этом взгляде не было ни сожаления, ни колебаний. — О тебе, — ответила она. — О том, что я не собиралась приглашать тебя на бал. О том, что мне было всё равно. И о том, что ты стал для меня лишь удобной маскировкой. Слова легли тяжело, как камни. Без злобы — от этого они звучали ещё жестче. Ксавьер побледнел. — Что?.. — выдохнул он. — Зачем ты это сказала? Он нервно провёл руками по волосам, с силой сжав их, будто хотел вытряхнуть из головы происходящее. — Уэнсдей, чёрт возьми… зачем? — в голосе прорезалась отчаянная нотка. — Я и так всё испортил. Он замолчал на секунду, а потом почти прошептал: — Теперь она будет думать, что я… что я и есть чудовище. Это слово далось ему с трудом. Оно было слишком личным. Уэнсдей слегка склонила голову набок, изучая его, как сложную задачу. — Нет. Она не считает тебя им, — спокойно ответила она. — В отличие от меня… Она развернулась, чёрное платье бесшумно скользнуло по полу, и ушла, не оглядываясь. Без пафоса. Без финальных фраз. Как всегда. Ксавьер остался один. Музыка вдруг стала невыносимо громкой. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один, но это не помогло. — За что мне всё это… — пробормотал он, устало закрывая глаза. Когда он снова поднял взгляд, то сразу же нашёл её. Лили стояла у входа. Свет падал так, что её профиль казался почти нереальным. Рядом был Аякс — оживлённый, смеющийся, размахивающий руками. Он что-то рассказывал, а она слушала. И улыбалась. Что-то внутри Ксавьера болезненно сжалось. Он резко отвернулся, будто увидел нечто, на что больше не имеет права смотреть, и тяжело выдохнул. Ксавьер подошёл почти бесшумно — так, что Лили заметила его лишь по тени, скользнувшей по стене. Музыка была медленной, вязкой, будто намеренно тянула время, заставляя пары сближаться, прикасаться, делать вид, что этот вечер имеет значение. Лили стояла чуть в стороне, опершись плечом о холодный камень стены, и наблюдала. Не с завистью — скорее с отстранённым интересом, как смотрят на эксперимент, исход которого уже известен. — И где же твой кавалер? — спросил он так, будто речь шла о погоде. Ревность он спрятал плохо. Она проступила в том, как он сжал челюсть, как слишком быстро отвёл взгляд. Лили даже не повернулась. Кончиками пальцев она машинально водила по краю каменной стены, словно проверяя, настоящая ли она. — А где твоя дама? — отозвалась она с сухой усмешкой. Ксавьер выдохнул. — Мы с Бьянкой не вместе. Он замолчал, а потом добавил тише, осторожно, как человек, ступающий по льду: — А ты… с Аяксом? Лили хотела съязвить. Это было бы проще. Безопаснее. Но вместо этого слова вышли другими — неожиданно мягкими. — Аякс считает, что мы здесь… — она на миг замялась, словно это слово застряло в горле, — …как друзья. Ксавьер повернулся к ней полностью, прищурился, внимательно вглядываясь в лицо. — Решила завести друзей? — Он милый, — спокойно ответила Лили. Это было не оправдание. И не вызов. Просто факт. Ксавьер усмехнулся, сделал шаг ближе уже смелее, чем стоило. — А я какой? Вопрос повис между ними. Лили молчала слишком долго, чтобы это можно было списать на паузу. — Что тебе нужно от меня, Ксавьер? — наконец произнесла она. — Решил и в этот раз опозорить меня? Он вздрогнул, словно слова попали точнее, чем она рассчитывала. Пальцы его сжались, взгляд упал вниз. — Прости, — сказал он глухо. — Я правда не знаю, что на меня нашло. Хочешь, ударь меня. Мне, кажется, это будет честно. Лили повернулась к нему. В её глазах мелькнул холодный огонёк. — Я бы тебя убила за это, — произнесла она ровно. И это не было угрозой. Это было признание того, насколько глубоко он задел. А потом… отвела взгляд в сторону. И вдруг улыбнулась — тихо, тепло, почти незаметно. Ксавьер проследил за её взглядом. На танцполе Аякс неловко, но искренне танцевал с Инид. Он что-то говорил, жестикулировал, как всегда. Инид смеялась. Потом он наклонился — и поцеловал её. Без пафоса. Просто потому что не смог иначе. Лицо Лили смягчилось. Совсем чуть-чуть. Как трещина во льду. — Он переживал, что Инид на него злится, — сказала она. — Я сказала ему быть собой. Если чувства настоящие, нельзя ждать. Иначе будет действовать кто-то другой. Ксавьер смотрел на пару, но думал уже не о них. — Ты удивительно хорошо разбираешься в этом, — произнёс он. Лили хмыкнула. — В книгах так пишут. Он повернулся к ней с лёгкой усмешкой. — Не думал, что ты читаешь романы. Лили посмотрела на него с лёгкой улыбкой — без защиты, без колкостей. — Ты много обо мне не знаешь, — ответила она, чуть наклонив голову. Ксавьер посмотрел на неё внимательно. Уже без дерзости. Без злости. — Ты тоже, — тихо сказал он. И в этот момент между ними повисло не напряжение и не злость — а странное, хрупкое ощущение недосказанности. Как будто они стояли слишком близко к чему-то важному… и оба боялись сделать шаг. Они простояли так несколько долгих секунд — рядом, слишком близко, чтобы это было случайностью, и слишком далеко, чтобы назвать близостью. Музыка глухо пульсировала где-то за спиной, огни зала размывались, будто мир вокруг решил тактично отступить. Лили опиралась плечом о холодную стену. Её взгляд скользил по танцующим парам, но она их не видела. Она чувствовала Ксавьера рядом — тепло его присутствия, напряжение, которое он даже не пытался скрыть. Это было странно: после всего, что произошло между ними, после слов, которые нельзя было забрать назад, они просто… стояли. Не спорили. Не ранили друг друга. Молчали. Ксавьер тоже не двигался. Он боялся даже вдохнуть слишком громко, будто одно неосторожное движение могло разрушить этот хрупкий, почти невозможный момент тишины между ними. — Мадам Уимс смотрит на нас, — тихо сказал он, почти с нервным смешком, будто хотел разрядить обстановку. Лили чуть склонила голову, не оборачиваясь. — Пусть, — ответила она так же тихо. — Она любит наблюдать за тем, что считает неизбежным. Ксавьер усмехнулся, но улыбка тут же погасла. Он смотрел на профиль Лили — сосредоточенный, красивый, отстранённый — и вдруг понял: если он сейчас промолчит, он будет жалеть об этом всю жизнь. Он слишком долго боялся. Слишком часто позволял эмоциям превращаться в злость. Он повернулся к ней полностью. — Ты сказала… — начал он и запнулся, — Что если что-то чувствуешь, нельзя делать вид, будто этого нет. Что нужно действовать. Лили подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло удивление, тень настороженности — и что-то ещё, гораздо глубже. — Я не… Она не успела договорить. Ксавьер сделал шаг вперёд — слишком близко, нарушая все возможные границы. Его руки дрогнули, когда он коснулся её лица — осторожно, почти благоговейно, словно боялся, что она исчезнет. И прежде чем разум успел его остановить, он наклонился и поцеловал её. Это был не порыв — это было признание. Сначала — неуверенно. Почти вопросительно. Его губы коснулись её губ так осторожно, будто он готов был в любую секунду отстраниться, если она оттолкнёт, если скажет «нет», если просто вдохнёт иначе. Лили замерла. Мир будто выключился. Тело отказалось слушаться. Мысли исчезли. А потом — что-то внутри неё надломилось. Она не оттолкнула его. Ксавьер почувствовал это — едва уловимое движение, ответ, тепло. И в следующий миг он уже не отступал. Одна его рука скользнула к её талии, притягивая ближе, вторая всё ещё держала её лицо, будто он боялся потерять этот момент. Поцелуй стал глубже, смелее, настоящим. Лили ответила. Не потому, что «нужно». А потому, что хотела. Она позволила себе это — всего на несколько секунд забыть обо всём: обидах, злости, выборе, боли. Просто быть здесь. С ним. Ксавьер улыбнулся сквозь поцелуй, почувствовав, что она отвечает. Эта улыбка была тёплой, почти счастливой — редкой для него. И именно в этот момент потолок взорвался. С резким щелчком сработала пожарная система, и на них обрушился холодный дождь. Красная жидкость хлынула сверху, окрашивая белые костюмы, платья, лица. Они резко отстранились друг от друга. Лили моргнула, подняла руку и провела пальцами по лбу. Посмотрела на них. Красное. — Серьёзно?.. — пробормотала она. Ксавьер огляделся: зал выглядел так, будто здесь случилось массовое убийство — ученики в белом были забрызганы «кровью», кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то снимал происходящее. Лили поднесла пальцы к губам, осторожно попробовала жидкость и усмехнулась. — Краска, — сказала она сухо. — Даже свиную кровь не догадались использовать. Дилетанты. Ксавьер посмотрел на неё, прищурившись. — Тебе… смешно? Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась — не язвительно, не холодно. Живо. — Немного, — призналась она. — Этот бал был невыносимо скучным. Ксавьер смотрел на неё, мокрую, в красных каплях, с этой неожиданной улыбкой — и не знал, что делать дальше. Как говорить. Как быть рядом. Ксавьер тихо выдохнул. Не знал, простит ли она его. Не знал, что они скажут друг другу после. Но впервые за долгое время он чувствовал не страх — а надежду. И это пугало куда сильнее любого пожара.