Morrows

Лилиана вышла из школы и направилась в сторону леса. Ночь была прохладной, воздух пах дождём и мокрой листвой. Она шла туда не просто так — ей нужны были ответы. Ей нужно было увидеть всё своими глазами, а не через слухи или догадки. Лес молчал, принимая её без возражений. Невольно мысли вернулись к прошлой ночи. К балу. К белому залу, залитому светом и фальшивой радостью. И к тому, что случилось после. Поцелуй. «Бал закончился дождём из краски, оглушительно весёлым и одновременно странно символичным — словно оставляя после себя хаос, который отражал её собственные мысли. Ксавьер догнал её у выхода. — Я… — он замялся, как делал всегда, когда речь шла о чём-то важном. — Я провожу тебя до комнаты. Лили подняла на него холодный взгляд и сделала шаг назад: — Не надо, — сказала она уверенно. — Твоя дама тебя уже ищет. Она кивнула в сторону, где стояла Бьянка, бегая глазами по залу, и Ксавьер повернулся туда на мгновение. Всего миг — и Лили воспользовалась им. Она растворилась среди теней, исчезнув из его поля зрения. Ксавьер оглянулся вокруг. Её уже нигде не было. Тяжёлый вздох сорвался с его груди. Опустив голову, он впервые сделал шаг вперёд, будто решая что-то, но Лили отступила назад, как будто предугадывая это движение. Это злило. Это ломало. Потому что, чёрт возьми, она ответила на поцелуй. Это было не воображение. Не ошибка. Он ещё раз оглядел зал, и, поняв, что всё потеряно, тихо ушёл. Лили шла дальше, сердце бешено стучало, ноги едва не дрожали. Может, это было глупо — убежать сразу после поцелуя. Но она не знала, как справиться с этим чувством, как смотреть на Ксавьера, когда внутри всё бурлило и переплеталось. Это был её первый поцелуй. И он был… прекрасен. Тёплый, непривычный, полный скрытой силы и эмоций, которые она не хотела признавать даже самой себе. Она закрыла глаза на мгновение, впитывая память о нём, и вздохнула глубоко, тяжело. Дверь комнаты захлопнулась за ней. Тьма и тишина стали её единственными спутниками, а сердце продолжало биться в ритме, который она не хотела убирать, не хотела объяснять — ритме, который уже невозможно было игнорировать. Ночь после бала пахла металлом и мокрым камнем. Лили стояла под душем, пока вода не стала ледяной — только тогда выключила. Краска смылась, но ощущение чужих рук, взгляда, поцелуя — нет. Это осталось под кожей, как заноза. Она вышла на балкон босиком. Ночной воздух был холодным, бодрящим. Лилиан опёрлась ладонями о перила — и взгляд сам собой поднялся вверх, к окну напротив. Окну комнаты Ксавьера. Там горел свет. За занавеской едва угадывался его силуэт — он ходил из стороны в сторону, будто не находил себе места. Лили поймала себя на том, что наблюдает слишком долго. Уголки её губ дрогнули — почти незаметная улыбка. Мысль о поцелуе всё ещё грела, вопреки здравому смыслу. Он был настоящим. И, что хуже всего, желанным. Лили поймала себя на том, что считает его шаги. Раз. Два. Три. Странно — это успокаивало. На секунду ей захотелось просто смотреть. Не думать. Не знать. Но тепло быстро сменилось холодом. Слова Уэнсдей на балу не давали покоя. «Рисунки. Хайд. Повторяющийся образ. Царапина.» — Ты плохо прячешься, — сказала она в темноту, не повышая голоса. Слова упали ровно, без вызова. Будто она давно знала, что не одна. Тишина дрогнула. За спиной раздался едва слышный шорох. Из тени у двери на балкон вышла Уэнсдей. Рядом с ней, как всегда бесшумно, появился Вещь. Лили медленно скрестила руки на груди и вновь опёрлась о перила, словно разговор её нисколько не волновал. — Значит, ты всё-таки пришла, — произнесла она. Уэнсдей не стала играть в отрицание. — Тогда не будем тратить время, — её голос был ровным, почти хирургически точным. — Как мы связаны? Лили усмехнулась. В этой усмешке не было ни веселья, ни злости — лишь усталость. Ветер тронул её волосы, словно хотел унести этот разговор прочь. — Офелия Фрамп, — сказала она внезапно. Уэнсдей нахмурилась. На долю секунды — растерянность. Потом понимание, острое, как порез. — Это сестра моей матери, — ответила она после паузы. — Но при чём здесь… Она замолчала. Осознание пришло резко. Уэнсдей внимательно посмотрела на Лили — на её взгляд, осанку, холодную сдержанность, в которой вдруг увидела отражение человека, которого давно никто не упоминал в семье. — Как же я сразу не догадалась… — тихо сказала она. — Ты похожа на неё. — Поздравляю. Ты нашла недостающий фрагмент. Уэнсдей всматривалась в неё теперь иначе. Слишком внимательно. — Вот почему мы… — она замолчала. — Вот почему я чувствовала это. — Не обольщайся, — холодно оборвала Лили. — Чувства… не взаимны. И родство тоже. Слово «сестра» она не произнесла. Оно и без того висело между ними — тяжёлое, нежеланное. — Когда ты узнала? — спросила Уэнсдей. — С того дня, как ты заиграла на виолончели, — ответила Лили без колебаний. — Я почувствовала связь. В ту же ночь пошла к директрисе. С вопросами. Она долго лгала. Потом устала и рассказала всю правду. Уэнсдей прищурилась, прокручивая услышанное. — Почему мне никто не сказал? — в голосе девушки прозвучало нечто похожее на злость. — Спроси у своих родителей. Это их любимый жанр тайны под замком. — спокойно сказала Лили.  Она сделала шаг назад, ближе к перилам. — Ты получила ответ. Теперь уходи. Уэнсдей хотела что-то добавить. Вопросы стояли у неё на губах. Но взгляд Лили был закрытым, окончательным — как дверь, захлопнутая изнутри. Она ушла, не оборачиваясь. Вещь последовала за ней. Балкон снова погрузился в тишину.» С той ночи они пересекались — в коридорах, в классе, на лестницах. И ни одна из них не смотрела на другую. Но Лили это не волновало. Гораздо сильнее её волновало другое. Если Уэнсдей права… Если Ксавьер действительно связан с Хайдом… Она должна увидеть это сама. Поэтому, пока он был в школе, Лили приняла решение. Пробраться в мастерскую. И больше не верить ни словам, ни чувствам — только тому, что увидят её собственные глаза. Лилиана застыла перед дверью студии. Её пальцы дрожали, когда она коснулась ручки. Внутри всё кричало: «Не входи». Но желание узнать правду оказалось сильнее страха. Медленно, почти шепотом, она приоткрыла дверь и ступила внутрь. Фонарик в её руке бросал узкие полосы света по стенам, освещая ряды рисунков, расставленных повсюду. Каждый штрих, каждая тень на бумаге сжимали сердце Лили. Она проходила от одного рисунка к другому, словно пытаясь найти среди них хоть намёк на нормальность. — Нет… нет… — тихо прошептала она. Покачала головой, словно хотела выкинуть эти мысли, но знала: это невозможно. Она подошла к столу, взяла один из рисунков. Место, где была найдена жертва. Тяжёлый вдох. Холодное разочарование сжимало грудь. Её пальцы дрожали от смеси гнева и страха. Вдруг студия озарился свет. Лили не вздрогнула. Она знала, кто вошёл. — Лили… — тихий, но резкий голос Ксавьера. — Что ты здесь делаешь? Лили медленно повернулась к нему, держа рисунок перед собой, глаза холодные, рот сжат в тонкую линию. — Так значит, это правда… — произнесла она, сдерживая дрожь в голосе. — Уэнсдей была права. Ксавьер опустил взгляд, сглотнул, и в его глазах вспыхнула смесь страха и вины. Он сделал шаг к ней, руку вытянул, будто прося доверия: — Нет… это не правда. Дай мне объяснить. — Не подходи. — Она шагнула назад. Руки скрестила на груди. В её голосе не страх. Разочарование. Он качнул головой, глаза полны ужаса и отчаяния: — Это не я… Клянусь. — Тогда объясни. — Она обвела взглядом комнату. — Откуда ты знаешь всё это? — пальцы указали на рисунки, на стены, заваленные монстром. — Это… это все сны, Лили, — тихо ответил он. — Я вижу их каждую ночь. Я пытался остановить это, контролировать… Но не могу. Я уже говорил Уэнсдей. — Не верю, — холодно отрезала Лили. Она повернулась к выходу. — Нет. Не уходи, — шагнул он вперёд, голос сдавленный отчаянием. — Отойди, — её голос был ровным, без страха, лишь разочарование. Он схватил её за руку, чуть сильнее, чем рассчитывал, сжимая её в порыве злости и безысходности: — Ты должна мне поверить! Лили попыталась вырвать руку. — Почему? — её взгляд встретился с его. — Почему я должна верить тебе? — Вчера… мы… — начал Ксавьер, но она резко отдернула руку и перебила его: — Ничего не было, Ксавьер. — И сделав шаг к двери, убежала. Его тело застыло, слова ранили сильнее, чем он ожидал. Он выскочил за ней, но лес поглотил её. — Лили, вернись! — крикнул он, но единственным ответом была тьма и шуршание сухих листьев под её ногами. В гневе и отчаянии он пнул листья ногой, и они разлетелись вокруг, словно отражая хаос в его сердце. Уэнсдей шла по коридору Невермора в сторону спальни, размеренным шагом, как всегда — будто весь мир двигался слишком медленно для неё. Каменные стены отражали приглушённый свет факелов, воздух был холодным и неподвижным. Мысли текли ровно, без лишних эмоций. И вдруг — её будто ударили изнутри. Она резко остановилась. Мир вокруг потускнел, звуки исчезли, коридор растворился. Видение накрыло её внезапно, без предупреждения — чёткое, яркое, не оставляющее сомнений. «Лес. Ночь. Сухие листья под ногами. И Лилиан. Она видела, как из тьмы вырывается Хайд — огромный, искажённый, нечеловеческий. Как он нападает. Как Лили падает. Как кровь впитывается в землю.» Уэнсдей резко вдохнула, возвращаясь в реальность. Сердце билось быстрее обычного — редкое, почти неприемлемое для неё состояние. — Чёрт, — тихо выдохнула она. Плевать, что они не разговаривали после той ночи. Плевать на обиды, недосказанности и напряжение. Она не позволит монстру убить Лилиан Морроу. Уэнсдей развернулась на каблуках и почти побежала по коридору — редкость, но сейчас счёт шёл не на минуты, а на секунды. Полы гулко отзывались под её шагами. — Уэнсдей? Она резко остановилась. Перед ней стоял Аякс — встревоженный, с приподнятыми бровями, явно не ожидавший увидеть её в таком состоянии. — Ты куда? — спросил он. — Что-то случилось? — Ты не видел Лилиан? — резко, без приветствий. Аякс нахмурился, пытаясь вспомнить. — Эм… да. Она сказала, что пойдёт к Ксавьеру. В его студию, в лесу. Этого было достаточно. Уэнсдей даже не стала слушать дальше. Она сорвалась с места, минуя его, уже направляясь к выходу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда она выбежала наружу. Лес темнел впереди — густой, враждебный, полный шорохов и теней. «Пожалуйста, успей,» — пронеслось у неё в голове. Она бежала, не сбавляя шаг, юбка путалась в ногах, дыхание сбивалось, но она игнорировала это. Внутри было только одно — острое, колющее ощущение надвигающейся катастрофы. Она знала. Если она опоздает — это будет не просто ещё одно убийство. Это будет её ошибка. Лили шла по узкой лесной тропе в сторону школы, почти не разбирая дороги. Под ногами хрустели сухие листья, но этот звук тонул в шуме мыслей. Небо уже полностью окуталось сумерками, тьма медленно сползала по деревьям, оставляя лишь редкие проблески света от луны. В голове всё еще звенели слова Ксавьера, которые она так и не смогла забыть. Перед глазами всплывали его картины: искажённое лицо Ханка, яростные глаза, когти… и рядом — её портрет. Слишком живой. Слишком личный. Она моргнула, будто пытаясь прогнать образы, и именно в этот момент услышала шорох. Лили резко обернулась, но в сумраке леса никого не было видно. Между деревьями — только тени, переплетённые ветви и темнота. Дыхание участилось, в груди застучало так, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Лёгкий скрип ветки, тёмная тень — и вдруг она услышала тяжёлое дыхание и едва различимое рычание. — Показалось… — выдохнула она, но сама себе не поверила. Инстинкт кричал, что она не одна. Слева раздалось тяжёлое дыхание — низкое, рваное. Потом — глухое рычание, от которого по спине пробежал холод. Сердце Лили на мгновение будто остановилось, а потом забилось так сильно, что заглушало всё остальное. Она знала, кто это. Лили замерла. Не от страха — от осознания. Бежать было бессмысленно. Лес не даст укрыться. Он уже рядом. Она чувствовала его присутствие кожей, воздух вокруг стал плотным, давящим. И тогда Хайд появился. Он перепрыгнул через неё одним резким, нечеловеческим движением и приземлился напротив. Огромный, искажённый, с вытянутыми конечностями и когтями, отражающими тусклый лунный свет. Он не нападал сразу. Просто стоял и смотрел. Лили медленно подняла взгляд. И в этот момент её охватило странное, пугающее чувство — узнавание. В его глазах, полных ярости и боли, было что-то знакомое. Человеческое. Хотя лица за чудовищной формой было не разглядеть, ей показалось, что она уже видела этот взгляд раньше. — Ты… — выдохнула она, но не успела договорить. Ханк сорвался с места. Мгновение — и его лапа сомкнулась на ней, подняв в воздух, как куклу. Мир перевернулся. Потом — удар. Лили отбросило в сторону, прямо в ствол дерева. Воздух выбило из лёгких, боль вспыхнула ослепляющим огнём. Она застонала, пытаясь вдохнуть. Хайд уже был рядом. Он двигался слишком быстро. Когти взметнулись вверх. — Нет… — прошептала Лили, но её голос утонул в ночи. Когти полоснули по животу. Крик вырвался сам — резкий, отчаянный, такой громкий, что, казалось, весь лес вздрогнул. Боль была жгучей, разрывающей, Лили захлебнулась стоном, чувствуя, как кровь пропитывает ткань одежды и холодными струйками скользит по коже. Монстр отступил на шаг — лишь на миг — и снова замахнулся, готовясь нанести последний удар. Лили лежала на земле, силы стремительно покидали её. Всё плыло перед глазами, но она заставила себя поднять взгляд. Посмотреть прямо на него. И тогда, собрав последние остатки сил, она прошептала — тихо, но так отчётливо, будто это имя было оружием: — Ксавьер. Хайд замер. Его движение оборвалось на полпути. Он уставился на неё, словно не веря услышанному. В его глазах вспыхнуло что-то новое — растерянность. Прошла секунда. Потом ещё одна. И вдруг он отпрянул. Развернулся — резко, неуклюже — и исчез среди деревьев, растворившись в темноте, оставив после себя лишь тяжёлое дыхание и запах крови. Лили осталась лежать на холодной земле, среди сухих листьев. Мир медленно угасал. Звуки становились глухими, зрение мутнело. Она чувствовала, как жизнь ускользает, как тело становится тяжёлым и чужим. «Вот и всё…» — мелькнула мысль. А потом пришла тьма. Лес Невермора жил своей ночной жизнью. Скрип ветвей, влажная земля под ногами, глухой вой ветра — всё это обычно успокаивало Уэнсдей. Но сейчас лес казался враждебным. Слишком тихим. Слишком внимательным. Она остановилась резко, будто ударившись о невидимую стену. Вещь появился рядом почти сразу. Его пальцы дрожали — редкость. Он опустился к земле, коснулся её, замер. Потом медленно поднял ладонь. — Здесь, — прошептала Уэнсдей. — Он был здесь. И в этот момент воздух разорвал крик. Не просто крик — а звук боли, страха и отчаяния, такой, что он не просил о помощи, а обрывался, будто его вырвали из груди. Уэнсдей не стала думать. Мысли исчезли, осталась только цель. Она рванула вперёд. Ветки били по лицу, царапали кожу, но она даже не моргала. В голове не было паники — только холодная, сосредоточенная ярость. Она знала, чей это крик. И знала, что времени почти не осталось. Когда она увидела тело, мир на секунду сузился до одной точки. Лилиан Морроу лежала на земле, неестественно неподвижная, словно лес уже начал принимать её как часть себя. — Нет, — сказала Уэнсдей. Тихо. Почти спокойно. Но в этом «нет» было больше, чем в любом крике. Она упала на колени рядом с Лилиан, даже не заметив боли в собственных ногах. Лицо Лили было бледным, губы приоткрыты, дыхание едва заметно. Форма школы, пропиталась кровью в области живота. Руки Уэнсдей дрогнули — едва, почти незаметно, но это было. Она быстро приложила пальцы к шее. Есть. Пульс. Слабый, но был. Уэнсдей выдохнула — резко, будто до этого не дышала вовсе. — Ты не имеешь права умирать, — сказала она Лили так, будто это был приказ. В этот момент Лили слабо пошевелилась. Ресницы дрогнули, глаза приоткрылись, мутный взгляд с трудом сфокусировался. Она увидела перед собой знакомое лицо — слишком близко, слишком вовремя. Уголок её губ едва заметно дёрнулся. — Последнее… — голос был хриплым, почти неслышимым, но насмешка в нём всё ещё жила, — Что я хотела увидеть… перед смертью… так это тебя. Уэнсдей склонилась чуть ближе, внимательно вглядываясь в её лицо. — Не льсти себе, — сухо ответила она. — Я не планирую быть твоим последним видением. Лили едва слышно усмехнулась — и это движение будто забрало у неё последние силы. Взгляд потускнел, тело обмякло, голова безвольно повернулась в сторону. Она отключилась. Уэнсдей напряглась, снова проверяя пульс, уже резче, настойчивее. Он всё ещё бился. — Очень неудачное чувство юмора, — произнесла она тихо, почти с упрёком. — Даже для тебя. Она прижала ладони к ране, чувствуя, как кровь скользит между пальцами. Слишком много. Слишком быстро. Это было плохо. Очень плохо. Вещь метался вокруг, его пальцы судорожно показывали знаки тревоги, мысли лихорадочно метались. Нужно донести. Быстро. Медпункт. Сейчас. Немедленно. И тут земля задрожала от тяжёлых шагов. Уэнсдей резко подняла голову. Ксавьер. Он выглядел так, будто только что пережил собственную смерть. Лицо бледное, глаза стеклянные, дыхание сбивчивое. Он смотрел только на Лили. — Лили… — выдохнул он, и голос сорвался. Он опустился рядом, но не прикасался к ней — словно боялся, что одно неверное движение уничтожит то, что ещё держит её в этом мире. — Она жива, — коротко сказала Уэнсдей. — Пока. Это «пока» повисло между ними, как приговор. Ксавьер больше не раздумывал. Он осторожно, но решительно поднял Лили на руки. Она слабо застонала, и это заставило его вздрогнуть, будто удар током. — Я донесу, — сказал он хрипло. — Быстро. Он побежал. Уэнсдей рванула следом, не отставая. Вещь опередил их, указывая путь. — Как ты здесь оказался? — спросила она, не глядя на него. — Я… — он сглотнул. — Я услышал крик. И побежал. Он посмотрел на Лили. В его взгляде было всё: вина, страх, осознание и нечто большее — ужас. — Серйозно! Это не я! — добавил он, чувствуя что девушка не верит, — Если с ней что-то случится… Он не договорил. Уэнсдей прищурилась. — Ты слишком много знаешь о монстрах для обычного художника, — сказала она тихо. — И слишком быстро находишься там, где они появляются. Он не ответил. Школа показалась впереди — светлая, почти неуместно спокойная на фоне ночного кошмара. Но для Уэнсдей это было не спасение. Но внутри её сознания холодно и ясно сложилась мысль: Слишком вовремя. Слишком близко. Слишком много совпадений. Уэнсдей уже знала — к этому разговору она обязательно вернётся. Потому что в этой ночи было слишком много тьмы. И кто-то явно знал её лучше, чем должен был. Это было начало. Она уже знала: Ксавьер скрывает больше, чем говорит. А Хайд стал слишком близко к ним всем.