Morrows

Прошло три дня. Три длинных, вязких дня, в которых время тянулось, словно кто-то нарочно замедлил ход часов, наблюдая, как Лили учится дышать заново. Формально её выписали из лазарета. На деле — Лили это выторговала. «Она сидела напротив мадам Уимс с бледным лицом и упрямо выпрямленной спиной, методично перечисляя доказательства собственной «дееспособности»: не падает в обморок, не истекает кровью, боль терпимая, сознание ясное. Директриса слушала долго. Слишком долго. А потом, тяжело вздохнув, уступила. — Хорошо, — сказала она. — Но при первом же признаке ухудшения ты возвращаешься в лазарет. Без обсуждений. — Сурово, — фыркнула Лили. — Но справедливо.» Все эти дни Лили провела одна. Ксавьер не приходил. Не стоял в дверях. Не оставлял записок. Даже тени его рядом не было. Его отсутствие ощущалось слишком отчётливо — как пустое место, на которое постоянно натыкаешься взглядом. И, что удивительнее всего, Уэнсдей тоже исчезла. Ни расспросов, ни холодных анализов, ни странного взгляда, от которого хотелось закрыться. Тишина оказалась громче любых слов. Она давала пространство для мыслей — а мысли, как Лили давно знала, были самыми беспощадными существами на свете. И, как ни странно, это было к лучшему. Теперь она стояла в кабинете директрисы, скрестив руки на груди, и в очередной раз доказывала очевидное. — Я в порядке, — сказала Лили. — Если не считать внутреннего экзистенциального кризиса, но с этим ты всё равно ничего не сделаешь. Мадам Уимс посмотрела на неё поверх очков и позволила себе едва заметную улыбку. — Замечательно, — произнесла она. — Тогда ты готова к сегодняшнему дню. Лили внутренне напряглась. — Напомнить? — мягко добавила директриса. Лили устало кивнула, не поднимая взгляда. — Родительский день, — произнесла она ровно, будто зачитывала приговор. Слова прозвучали ровно, почти безэмоционально, но внутри что-то неприятно сжалось. Этот день Лили ненавидела. Слишком много радости, слишком много прикосновений, слишком много чужого счастья, которое резало глаза, как слишком яркий свет. Где-то глубоко внутри — очень глубоко — жила глупая, болезненная надежда, что однажды кто-то приедет и к ней. Но реальность давно научила её не ждать. А в этом году всё было ещё хуже. Теперь она знала правду о матери. И знание это жгло сильнее любой раны. — Можно я не пойду? — тихо спросила Лили и развела руками. — Какой в этом смысл? Мадам Уимс медленно поднялась из-за стола. — Нельзя, — сказала она спокойно, но без возможности возражений. Лили собиралась ответить, но директриса уже подошла к шкафу, открыла его и достала футляр. Лили застыла. — Это… — голос предал её, став тише, чем она рассчитывала. Скрипка. Не учебный инструмент. Не школьный. Тёплое, тёмное дерево, отполированное так, будто его держали в руках с уважением. Инструмент, у которого была история. — С днём рождения, Лилиан Фрамп, — мягко сказала мадам Уимс. Лили усмехнулась, пряча дрожь. — Я думала, ты забыла. — Я забываю многое, — ответила директриса, подходя ближе. — Но не тебя. — Не привыкай, — буркнула Лили, но всё же взяла футляр. — Это опасно. — Позволишь? — спросила Уимс, раскрывая руки. Лили закатила глаза. — Только быстро. Объятие было коротким, но неожиданно тёплым. Почти неловким. — Спасибо, — сказала Лили уже тише. — Я не могла оставить тебя без подарка, — ответила директриса. Лили отстранилась первой. — Всё, хватит. Ещё немного и это станет сентиментально. Уимс тихо улыбнулась, а затем её взгляд стал серьёзнее. — Есть ещё кое-что, — сказала она. — Сегодня будет небольшое собрание. Родители, ученики. Ничего официального. Лили прищурилась. — Я чувствую подвох. — Я хочу, чтобы ты сыграла, — произнесла директриса прямо. Лили опустила взгляд на футляр. — Ты понимаешь, что моя музыка не про счастье? — Я знаю, — кивнула Уимс. Лили молчала несколько секунд, затем медленно провела пальцами по замку футляра. — Я не обещаю, что им понравится. — Я прошу не об этом, — ответила директриса. — Я прошу, чтобы ты сыграла для себя. В Неверморе давно не было слышно скрипки… Думаю, школе этого не хватает. Лили опустила взгляд на инструмент. Скрипка будто откликнулась. — Возможно, — тихо ответила она. Она кивнула директрисе и вышла из кабинета. Коридоры Невермора уже наполнялись чужими голосами, смехом, шагами. Родительский день наступал. Лилиана вышла во двор Невермора не сразу — словно давала себе время морально подготовиться. Дверь за её спиной закрылась тихо, почти вежливо, а вот мир снаружи был оглушающе громким. Смех. Голоса. Радостные восклицания. Лили глубоко вдохнула — и тут же пожалела. Воздух был пропитан чужим теплом, чужими разговорами, чужим счастьем. Она поёжилась — не от прохладного воздуха, а от самой картины перед глазами. Родители обнимали детей так, будто боялись выпустить их хотя бы на секунду. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то фотографировал, кто-то держал ладонь на плече — простой жест, но такой недосягаемый. Всё вокруг дышало теплом, которого Лили всегда была лишена. Она остановилась у ступеней, оглядела двор и почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство — тупая, глухая боль. Не острая. Такая, к которой привыкаешь, но которая никогда не исчезает. Родительский день. Её личный праздник одиночества. Лили глубоко вдохнула и медленно выдохнула, будто напоминая себе: ты здесь ненадолго. Затем развернулась и пошла прочь от центра двора, подальше от смеха и прикосновений. Каблуки тихо стучали по каменным ступеням, пока она поднималась на второй этаж. Балкон встретил её тишиной. Отсюда двор выглядел почти нереальным — как живая открытка. Люди внизу были маленькими, движения — замедленными, а эмоции будто приглушёнными расстоянием. Лили опёрлась на холодные перила, позволяя камню забрать лишние чувства. Лицо — неподвижное. Взгляд — отстранённый. Ни намёка на боль. Она наблюдала, как чужие родители смеялись, как кто-то обнимал сына за плечи, как девочка уткнулась лицом в куртку отца. Лили сжала пальцы сильнее, но тут же заставила себя расслабиться. Слабость — роскошь, которую она себе не позволяла. Во дворе раздался голос мадам Уимс. Лили подняла голову. Директриса вышла на пьедестал — безупречная, уверенная, собранная. Слова лились привычным потоком: приветствие, благодарность, формальности. Лили слушала рассеянно, пока не услышала то, что заставило её напрячься всем телом. — Вы все, безусловно, слышали о недавнем инциденте с одной из наших учениц… «Нет», — подумала Лили. Директриса нашла её взглядом почти сразу. Их глаза встретились. Лили смотрела холодно, предупреждающе, словно мысленно произнося: «не смей.» Пальцы сжались на перилах. Но мадам Уимс лишь улыбнулась — мягко, почти матерински. — К счастью, Лилиан Морроу идёт на поправку. Более того, сегодня она пообещала порадовать нас своей игрой на скрипке. Аплодисменты прокатились по двору волной. Лили вздрогнула и отступила на шаг, словно звук ударил физически. Сердце болезненно сжалось. — Чудесно, — пробормотала она. — Теперь я ещё и утешительный номер программы. — Игрой на скрипке? — раздался рядом знакомый голос. Лили не обернулась сразу. Она знала, кто это. Ксавьер стоял у стены, чуть в стороне. Его поза была расслабленной лишь на первый взгляд — плечи напряжены, взгляд слишком внимательный. Он улыбался осторожно, будто боялся спугнуть её присутствие. — Заставила, — коротко ответила Лили, а после добавила ровно. — Отец опять не приехал? Она бросила на него быстрый взгляд — и тут же отвернулась.  Ксавьер поморщился, будто слово «факт» ударило сильнее, чем обвинение. — Как всегда, — сказал он с натянутой усмешкой. — Ты же знаешь… ему плевать на всех, кроме себя. Слова повисли между ними. Неловкость. Недосказанность. Всё то, что накопилось за последние дни. — Как ты? — спросил он наконец, уже без улыбки. Лили усмехнулась, не отрывая взгляда от двора. — Мадам Уимс только что дала официальный отчёт о моём состоянии. Думаю, этого достаточно. Ксавьер сглотнул. Он явно хотел сказать больше. — Я насчёт блокнота… — начал он. — Я хотел объяснить… — Не важно, Ксавьер, — перебила Лили спокойно. Слишком спокойно. — Это уже не имеет значения. Она посмотрела вниз. Ксавьер проследил за её взглядом и сразу понял, на ком он остановился. Уэнсдей стояла с родителями. Прямая, собранная, почти чужая в их объятиях. Её мать смотрела на Лили слишком долго, слишком внимательно. — Мать Уэнсдей с тебя глаз не сводит, — заметил он вполголоса. Лили усмехнулась, уголок губ дёрнулся. — Наверное, ждёт концерт, — ответила она сухо. Она оттолкнулась от перил и пошла прочь, не оборачиваясь. Ксавьер остался стоять один. Смотрел ей вслед дольше, чем позволял себе признать. Они снова были рядом — и снова бесконечно далеко. Уэнсдей почти не слышала, что говорит отец. Его голос тонул где-то на заднем плане, превращаясь в привычный фон — вежливые фразы, замечания о школе, редкие шутки, на которые она бы всё равно не отреагировала. Всё её внимание было приковано к одному человеку. К Мортише. Мать была, как всегда, безупречна: тёмное платье, спокойная осанка, мягкая улыбка. Но Уэнсдей знала этот взгляд. Мортиша смотрела не просто вверх — она смотрела узнавая. Словно прошлое вдруг вышло из тени и встало на балконе второго этажа. Уэнсдей проследила за направлением взгляда и увидела балкон второго этажа. Там стояла Лилиан. Она стояла неподвижно, опершись о перила, словно не хотела быть частью этого дня. Холодная, неподвижная, словно часть архитектуры Невермора, а не живая девушка. Ни радости, ни раздражения — только холодная отстранённость. В этом было что-то пугающе знакомое. — Жутко похожа на неё, — произнесла Уэнсдей вслух, не отрывая глаз от балкона. Мортиша чуть вздрогнула — едва заметно, но для дочери этого было достаточно. Мать  удивлённо перевела взгляд на дочь. Улыбнулась — той самой мягкой, загадочной улыбкой, от которой обычно людям становилось не по себе. — Я не понимаю, о чём ты, Уэнсдей, — спокойно сказала она. Уэнсдей медленно повернулась к матери. В её взгляде не было привычной иронии — только прямота и требовательность. — Почему вы мне не рассказали? — спросила она тихо, но жёстко. — Об этом. О ней. Обо всём. Улыбка Мортиши едва заметно дрогнула. Она посмотрела снова наверх, затем отвела взгляд в сторону, словно выбирая слова. — Потому что много лет все считали, что Офелия убила своего ребёнка, — сказала она почти шёпотом. — Она исчезла. Ни тела. Ни признаний. Ни доказательств того, что она вообще рожала. Уэнсдей нахмурилась. — Значит, Лилиан просто… вычеркнули, — констатировала она. Мортиша медленно кивнула. — Мы думали, что это ещё одна семейная трагедия, — продолжила она. — И ещё одна тайна, которую лучше не тревожить. Уэнсдей скрестила руки. — Кто её отец? — спросила она без предисловий. Мортиша слегка пожала плечами. — Этого не знал никто. Кроме самой Офелии. Это не устроило Уэнсдей. — Вы даже не пытались узнать? — с раздражением бросила она. — Ты представляешь, какое у меня было удивление, когда я узнала, что у меня есть сестра? Не призрак. Не легенда. Живая. И учится в моей школе. В голосе впервые прозвучало нечто похожее на эмоцию. Мортиша посмотрела на дочь внимательно, изучающе. — Лариса не сказала нам, — медленно произнесла она. — Даже когда ты, поступила в Невермор. И это… настораживает. Уэнсдей прищурилась. — Потому что если кто-то и знает правду, — сказала Мортиша, — Это мадам Уимс. Они были подругами. Настоящими. Уэнсдей снова посмотрела на балкон. Он был пуст. Лилиан ушла, оставив после себя только ощущение незаконченного разговора и ещё большего количества вопросов. Уэнсдей сжала губы. Тайна была рядом. Живая. Раненая. И гораздо опаснее, чем она ожидала. Лили доиграла последний такт — и сразу опустила смычок. Аплодисменты накрыли двор волной, громкой, искренней, почти оглушающей. Кто-то выкрикнул её имя. Кто-то встал. Она этого не услышала. Её будто выдернули из тела обратно в реальность — резкую, болезненную. Лили резко развернулась и сошла с импровизированной сцены, не оглянувшись ни разу. Ни к директрисе. Ни к ученикам. Ни к балкону, где она почти физически ощущала взгляд семьи Аддамс. Во время всей игры этот взгляд жёг ей спину. Холодный, внимательный. Знающий. «Значит, Уэнсдей рассказала», — мелькнула мысль. Но сейчас это было неважно. Ей нужно было другое. Не ответы — доказательства. Лили пересекла территорию Невермора быстрым шагом, почти бегом. Запреты мадам Уимс о лазарете, отдыхе, лесах — всё растворилось, как дым. Если бы страх мог её остановить, она бы не дошла до этого момента. Мастерская. Дверь поддалась тихо. Внутри пахло маслом, растворителем и чем-то ещё — знакомым. Почти родным. Лили вошла тихо, прикрыв за собой дверь. Сердце колотилось глухо, неровно. Она сделала несколько шагов — и замерла. — Я знал, что ты придёшь. Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Лили застыла. Ксавьер стоял у окна, спиной к ней, перед большим холстом. В руке — кисть, на пальцах — свежая краска. Он не обернулся сразу, будто знал, что она здесь, ещё до того, как дверь открылась. — Опять пришла искать подтверждение, что я монстр? — добавил он, наконец повернувшись, но в глазах мелькнула усталость. Лили скрестила руки на груди. — А если да? Он отложил кисть, вытер ладони о тряпку и развёл руки в стороны — жест почти обречённый. — Тогда ищи. Сколько угодно. Если моих слов тебе всё равно мало. В его голосе не было злости — только усталость. — Не драматизируй, — холодно бросила Лили прошла мимо него, осматривая стены. Рисунки. Эскизы. Тени. Её внимание сразу притянул холст у окна. Единственный, накрытый тёмным пледом. Как рана, которую пытаются скрыть. Она потянулась к нему. — Не надо, — сказал Ксавьер тихо, но твёрдо, вставая у неё на пути. — Пожалуйста. — Поздно, — ответила она. Лили посмотрела на него долго. В её взгляде не было страха — только решимость. Она обошла его и сдёрнула плед. Воздух будто вышибло из лёгких. На холсте была она. Лили — в моменте игры. Скрипка прижата к плечу, глаза прикрыты, губы чуть приоткрыты, словно она дышит музыкой. Свет ложился точно так же, как во дворе несколько минут назад. Это было не просто сходство. Это было узнавание. Ксавьер отвёл взгляд. — После бала… — его голос стал тише. — После того поцелуя я решил, что должен выбросить тебя из головы. Он коротко усмехнулся. — Не получилось. Лили сделала шаг ближе к картине, почти касаясь холста. — Я начал рисовать, — продолжил он. — Без плана. Без мыслей. Просто чтобы не думать о тебе. И вот что вышло. Он коснулся края холста — и изображение ожило. Нарисованная Лили подняла смычок и заиграла. Беззвучно — но Лили слышала каждую ноту внутри себя. Музыка отзывалась в груди, в шраме на животе, в самом сердце. — Когда ты играешь, — сказал Ксавьер, глядя на неё, — Ты настоящая. Без защиты. Без холода. Лили сглотнула. Сердце билось слишком медленно. — И блокнот… — добавил он. — Все эти рисунки… После расставания с Бьянкой. Ты просто… не выходишь у меня из головы. Он посмотрел прямо на неё, впервые — без попытки скрыться. — Я не знаю, что со мной происходит. Но когда ты рядом я чувствую себя живым.  Тишина между ними была плотной, как туман. Лили медленно повернулась к нему. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — слишком близко, чтобы отступить. А потом она сделала шаг вперёд. И поцеловала его. Ксавьер замер на долю секунды — ровно настолько, чтобы понять, что это не сон. Потом его руки легли ей на талию, притягивая ближе, увереннее. Поцелуй стал глубже, отчаяннее — как будто оба боялись, что это снова отнимут. В мастерской больше не было ни подозрений, ни страхов. Только дыхание. Тепло. И хрупкая надежда, что чудовища не всегда скрываются в тех, кого мы любим.