Morrows

Солнце уже почти скрылось за зубчатыми башнями Невермора. Небо растянулось над школой тяжёлым градиентом — от тлеющего золота у горизонта до густого фиолетового выше. На крыше, в редком и почти запретном уединении, сидела девушка. Лили устроилась у колонны, прижавшись к холодному камню спиной. Колени были подтянуты к груди, пальцы сцеплены в замок — поза не столько удобная, сколько защитная. Ветер свободно гулял здесь, наверху, трогал волосы, холодил кожу, но она не вздрагивала. Её знобило не от холода. Она смотрела вдаль, не моргая. Вниз. На двор. На школу. На мир, который за один день стал другим. Родительский день изменил всё. Он сорвал повязки, вскрыл старые швы, он перевернул всё. И её — тоже. Мысли снова и снова возвращались к той ночи. Как будто память нарочно бередила рану, не давая ей затянуться. «Она не знала, что именно толкнуло её тогда прийти. Не злость — слишком устала для неё. Не любопытство — ответы уже были. Скорее… необходимость. Поставить точку. Или хотя бы увидеть, где она должна быть. Лили стояла у стены под окном. Камень был холодным, шершавым. Она прислонилась плечом и ждала. Не торопилась. Не сомневалась. Она знала — Уэнсдей выйдет. Окно открылось почти бесшумно. Сначала — движение тени. Потом — сама Уэнсдей, ловкая, собранная, будто ночь была её стихией. Она выбралась наружу уверенно, как человек, который делал это не раз, прошла к перилам и остановилась, глядя вдаль. Лили наблюдала за ней несколько секунд. За прямой спиной. За неподвижностью. За тем, как Уэнсдей думала — это всегда было видно. Она подошла ближе и встала рядом. Уэнсдей не вздрогнула. Не обернулась. Даже не подняла бровь. Будто присутствие Лили было заранее вписано в этот вечер. — Ну что, — спокойно сказала Лили, глядя туда же, куда и она, — Узнала? Уэнсдей медленно повернула голову. В её взгляде не было привычного холода — только сосредоточенность и… тень вины. — Они действительно верили, что ты мертва, — сказала она негромко. — Все. Годы… Они были уверены, что Офелия убила своего ребёнка. Лили усмехнулась. Коротко. Сухо. — Удобная версия, — бросила она. — Мёртвые не задают вопросов. Тишина между ними растянулась. Ветер прошёлся по перилам, зашуршал листвой где-то внизу. Лили смотрела вперёд, но видела совсем другое. — Офелия оставила меня на пороге Невермора, — наконец сказала она. Голос был ровным, но в нём слышалась усталость, накопленная годами. — Лариса нашла меня. Решила, что мне нужна обычная жизнь. Родители. Школа. Друзья. Нормальность. Иллюзия выбора… Она усмехнулась чуть кривее. Уэнсдей слушала молча. — А потом силы стали выходить из-под контроля, — продолжила Лили. — И меня вернули. Как сломанную вещь, которую наконец-то решили поставить на место. Уэнсдей опустила взгляд. На мгновение её лицо стало почти человеческим. — Мы всё равно семья, — сказала она тихо, будто проверяя слова на вкус. Лили повернулась к ней. — Семья, — повторила она. — Интересно. Особенно когда о тебе узнают постфактум. Они снова замолчали. Не враждебно. Скорее… осторожно. В этот момент на перила с мягким стуком выскочила Вещь. Лили резко обернулась. — Ты, — её голос стал ледяным. — Ты меня подставил, Вещь. Она сделала шаг ближе. — Попадись ты мне в тот вечер я бы внушила тебе переломать себе все пальцы. Медленно. Вещь сжалась, пальцы виновато подогнулись. Уэнсдей нахмурилась. — Объяснись. — Кто-то решил «помочь», — сказала Лили сквозь зубы. — А в итоге сделал из меня идиотку. Вещь опустил ладонь, будто признавая вину. — Мы ещё поговорим, — холодно сказала Уэнсдей, повернувшись к нему. Лили тяжело вздохнула, словно сбрасывая с плеч груз. — А что если Ксавьер окажется Хайдом? — тихо спросила она. Уэнсдей посмотрела на неё прямо. — Тогда мы сделаем то, что должны, — ответила она без колебаний. Лили кивнула. Но внутри что-то болезненно сжалось, словно сердце не принимало этот ответ. — Я знаю, что ты чувствуешь к нему, — начала Уэнсдей. — Именно поэтому, — перебила Лили, — Нам нужно узнать правду как можно быстрее. Она выпрямилась. — Пока мои чувства окончательно не ослепили меня. Она развернулась и ушла, растворяясь в тенях крыши. Уэнсдей смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на Вещь, медленно скрестила руки на груди и сказала с привычной холодной чёткостью: — Что ты натворил, Вещь.» После той ночи между Уэнсдей и Лили произошло нечто странное. Они так и не дали этому названия. Это не было дружбой в привычном смысле — без объятий, без откровенных разговоров до рассвета. Скорее тихий союз. Вынужденный. Прочный. Как перемирие между двумя умными и упрямыми противниками, которые вдруг поняли, что смотрят в одну сторону. Они стали проводить больше времени вместе. Иногда молчали, иногда обменивались короткими, точными фразами. Обе слишком хорошо умели читать паузы, чтобы их заполнять. Что именно их сблизило, они бы и сами не смогли сказать. Хайд. Необходимость как можно быстрее понять, кто он. Или кровь, которая, как ни крути, связывала их крепче, чем хотелось признавать. Однажды это прозвучало почти между прочим.  «Они шли по коридору Невермора — тени от витражей ложились на пол неровными пятнами. — Мама хотела бы познакомиться с тобой поближе, — сказала Уэнсдей спокойно, будто речь шла о погоде. Лили даже не остановилась. Лишь слегка напряглась челюсть. — Для меня родственников в лице тебя более чем достаточно, — холодно ответила она. Уэнсдей лишь кивнула. Ни обиды, ни удивления. Такой ответ был ожидаем.» Но Лили это не обмануло. Где-то глубоко внутри, там, куда она не позволяла никому заглядывать, промелькнула мысль — почти опасная. А что, если она тоже хочет узнать их ближе? Мортишу. Гомеса. Тот странный, тёплый мир, где семью не стыдятся, а принимают как данность. Мысль тут же была оттолкнута — резко, почти болезненно. Лили не позволяла себе таких желаний. Желания делали уязвимой. Рядом с Лили мягко приземлился кто-то ещё. Крыша едва слышно скрипнула под чужим весом. Лили даже не повернула головы. Взгляд её по-прежнему был прикован к тёмнеющему горизонту, где последние полосы заката растворялись в ночи. Холодно, почти безжизненно, она произнесла: — Ты опять нарушаешь моё личное пространство. Парень устроился рядом, опершись спиной о колонну, и улыбнулся так, будто её слова его совсем не задели. — Я тоже хочу здесь подумать, — спокойно ответил он. Лили фыркнула, не скрывая раздражения. Ей хотелось, чтобы он поскорее ушёл, растворился в воздухе, как будто его тут и не было. — Не думай, что я и в этот раз буду слушать твои душевные откровения, — сказала она, не глядя на него. — Мне хватает нашей местной психологини. Раз в неделю она методично копается у меня в голове… и каждый раз остается ни с чем. Она наконец повернула голову и смерила Аякса холодным взглядом — оценивающим, отстранённым, будто между ними была не крыша, а стеклянная стена.  Аякс тихо рассмеялся и кивнул, не обидевшись. — Ну, знаешь… даже самые мрачные умы иногда нуждаются в поддержке. Лили ничего не ответила. Она снова уставилась вдаль, туда, где солнце окончательно тонуло за горизонтом, оставляя после себя лишь холодные тени. Прошло несколько секунд тишины. Аякс явно колебался, прежде чем заговорить снова. Его голос стал тише, осторожнее — таким говорят, когда понимают, что одно неверное слово может ранить. — Ксавьер… — начал он и тут же замедлился. — Он сейчас сам не свой. Почти не спит. Я слышу, как он кричит по ночам от… Кошмаров. Лили словно окаменела. Её пальцы, до этого спокойно лежавшие на колене, дрогнули. Сердце будто пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Одно лишь имя — и всё внутри отозвалось слишком знакомой болью. Она не обернулась, но плечи её напряглись. Месяц. Уже целый месяц они не разговаривали. Почти не пересекались. Будто вычеркнули друг друга из жизни, оставив лишь воспоминания, которые невозможно стереть. Но Лили знала: притворство не стирает чувства. И каждый раз, когда кто-то произносил его имя, внутри Лили всё вздрагивало — предательски, против воли. Именно поэтому она так отчаянно хотела узнать правду. Кто такой Хайд на самом деле. Пока сомнения не раздавили её окончательно. А пока чувство к Ксавьеру были с каждым днем все сильнее. Лили накрыла новая волна воспоминаний — не тёплая, не светлая, а тяжёлая, как удар под дых. Та самая, от которой перехватывает горло и хочется вырваться из собственной памяти, но она не отпускает. «Когда поцелуй закончился, время будто споткнулось. Они стояли слишком близко, почти касаясь лбами, и воздух между ними был насыщен чем-то электрическим, тревожным. Ксавьер первым нарушил тишину. Он улыбался — осторожно, как человек, который боится спугнуть хрупкий момент. Его взгляд был прикован к Лили. Не к её губам, не к глазам — ко всему сразу, будто он пытался запомнить её целиком. Лили прикусила губу и отвела взгляд. В груди всё сжималось, сердце билось неровно, предательски быстро. Она чувствовала себя разоблачённой — словно он увидел то, что она так старательно прятала. И вдруг — лёгкое прикосновение. Его пальцы коснулись её подбородка, почти невесомо, давая ей возможность отстраниться. Но она не сделала этого. Ксавьер мягко приподнял её лицо, заставляя снова встретиться взглядами. — Ты меня поцеловала, Лили, — произнёс он тихо. В его голосе не было удивления. Только осторожная надежда, будто он спрашивал разрешения поверить. Она хмыкнула, пытаясь выглядеть безразличной, и пожала плечами. — Ты тоже меня поцеловал. На балу. Он смотрел прямо, не отводя глаз. — И я готов повторить это снова и снова. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Лили резко отвернулась — не потому что не хотела, а потому что боялась. Боялась того, что внутри тепло от одного прикосновения Ксавьера. И именно в этот момент её взгляд зацепился за стеллаж. За одну конкретную вещь. — Подожди… — нахмурилась она. Лили обошла Ксавьера, чувствуя, как внутри всё напряглось. Он обернулся вслед за ней, не понимая, что происходит. — Что ты там увидела? Она уже тянулась рукой. Пальцы сомкнулись вокруг знакомого предмета — холодного, лёгкого. Лили повернулась к нему, и в этот момент лицо Ксавьера побелело. — Это… — её голос дрогнул. — Это ингалятор Роуэна. Она смотрела на него, словно надеясь, что он исчезнет. Пластик был испачкан засохшей кровью. Тёмные пятна въелись в поверхность — как напоминание, которое невозможно стереть. Тот самый ингалятор. Который парень всегда носил с собой. — Нет… — прошептала она. Ксавьер сделал шаг к ней, почти инстинктивно. — Лили, это не то, что ты думаешь. — Не подходи, — резко сказала она и отступила назад. Он замер, подняв руки, словно перед ним стоял не человек, а приговор. — Да брось… — нервно усмехнулся он. — Ты снова мне не веришь? Лили подняла на него глаза. В них не было истерики. Только холодная, выжженная усталость. — Я и не начинала верить тебе, Ксавьер. Слова упали между ними тяжёлым грузом. Он вздрогнул, будто получил пощёчину. Улыбка исчезла. Плечи опустились. — Я не знаю, откуда он взялся, — сказал он глухо. — Клянусь. — Потому что ты его забрал, — ответила Лили почти шёпотом. Он вспыхнул. — Что?! Я не монстр! — голос сорвался. — Я говорил тебе! Я не знаю, как мы связаны! Я не понимаю, что со мной происходит! Он сделал шаг вперёд, эмоции прорвались наружу. — Он снится мне, Лили! — почти выкрикнул он. — Каждую чёртову ночь! Она сглотнула. Пальцы сжались сильнее, ногти впились в ладонь. — Тогда почему… — её голос стал тише, опаснее, — Почему, когда Хайд напал на меня… и я назвала твоё имя… он ушёл? Ксавьер застыл. — Что?.. — выдохнул он. — Это… это невозможно. Он отступил, словно земля ушла из-под ног. — Меня подставляют, — сказал он уже почти сломленно. — Ты же это понимаешь? Лили медленно покачала головой. — Слишком удобное оправдание. Она резко положила ингалятор на стол. Глухой звук эхом разнёсся по студии, словно финальный аккорд. Не сказав больше ни слова, Лили развернулась и выбежала из студии.» После увиденного Лили впервые по-настоящему заплакала — не тихо, не украдкой, а от той самой безысходности, когда больше не получается держаться. Слёзы жгли глаза, дыхание сбивалось, а внутри всё рушилось, слой за слоем. Она всеми силами отталкивала мысль, что Ксавьер и есть Хайд. Отталкивала яростно, почти с ненавистью к самой себе. Эта версия была слишком жестокой, слишком удобной и слишком разрушительной. Если она окажется правдой — значит, всё, что между ними было, тоже станет ложью. В ту ночь она так и не сказала Уэнсдей об ингаляторе. Не потому что забыла — потому что не смогла. Слова означали бы точку. А она к ней не была готова. Ксавьер тоже молчал. Не искал встречи, не писал, не объяснялся. Будто принял её бегство как приговор. И, возможно, это было самым правильным из всех неправильных решений. Лили резко повернула голову к Аяксу. В её взгляде не осталось мягкости — только усталость, раздражение и злость, которым уже некуда было деваться. — Тогда дай ему снотворное, — бросила она резко. — Чтобы он спал.  Слова прозвучали жёстко, почти жестоко. Лили поднялась, не дожидаясь ответа, и направилась к выходу с крыши. — Лилиан, — Аякс тоже встал и сделал шаг за ней. — Почему ты всегда такая? Она остановилась, но не сразу повернулась а парень продолжил: — Когда тебе протягивают тепло… ты отвечаешь холодом. Лили медленно обернулась. Её взгляд был прямым, без защиты, без масок. — Мы не друзья, Аякс, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Он покачал головой, грустно усмехнувшись. — А ты всё равно врёшь себе. Ненадолго замолчал и добавил: — Вас тянет друг к другу. И это видно всем. Только вы оба упрямые до абсурда. Лили посмотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то — боль, согласие, злость… но ни одно из этих чувств она не позволила выйти наружу. Не сказав ни слова, она развернулась и ушла, оставив Аякса стоять на крыше в одиночестве и тишине, где его слова ещё долго висели в воздухе.